То пластуны подавали тревожныя вѣсти: они подстрѣлили разъѣздъ и замѣтили приближеніе партіи. Тревога подлила масла въ огонь: молодежь, всегда жадная на подвигъ, заставила умолкнуть старшинъ. Отрядъ двинулся впередъ.
Джигиты заскакали съ двухъ сторонъ и оцѣпили укрѣпленіе, чтобы не выпустить ни одного пластуна; пѣхота раздѣлилась на двѣ части: одна толпа, примѣрно около 2 тысячъ, двинулась на приступъ, другая, въ тысячу человѣкъ, заняла дорогу. Къ пѣшей толпѣ присоединились джигиты. Пластуны уже сидѣли за гребномъ, уже поджидали враговъ. На 100 шаговъ они дали залпъ, повторили ого,-- и сотни горцевъ какъ не бывало. Толпа съ остервенѣніемъ ринулась къ оградѣ и открыла пальбу, безтолковую пальбу, потому что горцы толкали другъ друга, стрѣляли то вверхъ, то внизъ, по причиняя вреда, а въ то же время каждая пуля изъ-за грѳбня находила себѣ жертву. Старшины придвинули остальную пѣхоту, но это только увеличило давку и безпорядокъ. Тогда раздалась команда: "Гайда на заборъ!" Сотни очажныхъ стали сгоряча карабкаться, ихъ подсаживали, поддерживали, по тутъ они натыкались на грозный штыкъ или увѣсистый прикладъ,-- трупы въ страшныхъ корчахъ валилась назадъ; ихъ топтали свои же, среди отчаянныхъ криковъ и воплей. Послышались голоса: "Бросимъ! Нельзя взять!" Въ отвѣтъ на это раздались насмѣшки старшинъ: "Что, джигиты, струсили? Не вы ли клялись оружіемъ осилить гяуровъ". Тутъ муллы запѣли священныя молитвы, возбуждавшія храбрость. Во второй разъ ринулись отважно горцы, опять полѣзли на заборъ, опять встрѣчали то же самое -- штыки, приклады, отъ ударовъ которыхъ трещали головы, валились трупы. Въ безсиліи, въ досадѣ, не зная, что дѣлать, черкесы снова открываютъ безполезный огонь. Прошло немного времени, какъ раздалась новая команда: "Руби заборъ!"
Отобрали сотню самыхъ ловкихъ, поставили ихъ возлѣ воротъ и заставили рубить; убитаго или уставшаго замѣняли другимъ. Изъ укрѣпленія, между тѣмъ, послышался голосъ сотника Горбатка. Стали прислушиваться, но за стрѣльбой, за стукомъ топоровъ, доходили лишь отдѣльныя слова: "Дѣды, отцы, Самъ Богъ. Штыкомъ, штыкомъ! Два, три, подавай!.."Только и слышался его одинокій голосъ; пластуны работали молча; слышенъ былъ еще женскій голосъ: "Есть! есть!" что не мало удивляло горцевъ. Но вотъ раздался трескъ: упалъ заборъ, сажени на 3 шириной. Волной хлынули горцы въ это отверстіе и опять наткнулись на штыки: передніе пали, задніе навалились, притоптали пластуновъ, но за ихъ спиной съ приподнятой шашкой; врѣзался въ толпу самъ сотникъ Горбатко. Онъ рубилъ направо, налѣво: "Не робѣй, братцы! " и опять свергала его шашка, какъ молнія въ небѣ. Однако его подсѣкли: онъ упалъ на колѣни, чуть слышно повторяя: "Не робѣйте, братцы!" Рядомъ съ нимъ работалъ могучій богатырь, съ бородой по поясъ, украшенный крестомъ. Онъ отбивался прикладомъ; когда же перебилъ свой прикладъ на головѣ одного черкеса, то схватилъ другаго за шею и сталъ его душить руками. Сдавленные въ толпѣ, горцы не могли его зарубить, а подсунули кинжалы, отъ которыхъ богатырь-пластунъ свалился возлѣ сотника. Тутъ со страшнымъ крикомъ рванулась въ толпу жена сотника, Марьяна. Горцы оторопѣли: они еще ни разу не встрѣчали въ открытомъ бою "марушку". Князья кинулись было ее выручать, но Марьяна, ставъ надъ трупомъ своего мужа, выстрѣломъ убила одною горца, штыкомъ проколола на смерть другого. Освирѣпѣли горцы, изрубили на куски Марьяну; князья опоздали ее выручить.
Рукопашная рѣзня прекратилась, но небольшая команда пластуновъ, 7 не то 8 человѣкъ, заперлась въ казармѣ, откуда посылала пулю за пулей: то тамъ, то тутъ падали черкесы. Старшины распорядились обложить казарму хворостомъ и, пока его таскали, пытались вступить въ переговоры. "Сдайтесь, говорили они, мы вамъ худаго ничего не сдѣлаемъ; все равно пропадете; намъ жалко, что такіе храбрые джигиты уйдутъ со свѣта". Пластунъ, стоявшій у дверей, отвѣчалъ, что не было еще примѣра, чтобы его братья сдавались: "Что хотите, то и дѣлайте съ нами, а лучше всего идите, откуда пришли: мы не будемъ стрѣлять". -- "Русскій воинъ; не сдается!" крикнулъ другой голосъ изъ казармы. Князья еще долго уговаривали, устрашали огнемъ ничего не помогло, пластуны стояли на своемъ.-- Солнце уже показалось на вершинахъ горъ, черкесы могли ожидать приближенія страшнаго Бабука -- такъ они называли генерала Бабича -- почему рѣшились прикончить разомъ. Нѣсколько человѣкъ полѣзли на верхъ казармы, но въ это время загорѣлся хворостъ: казарму охватило пламенемъ, пальба прекратилась... Дымъ началъ душить защитниковъ. Они издавали раздиравшіе душу крики; чаще всего слышалось: "Боже мой! Боже мой!" однако ни одинъ не выскочилъ, ни одинъ не просилъ пощады. Они умирали въ страшныхъ мукахъ Горцы, не видавшіе ничего подобнаго, пришли въ изумленіе, въ сердца самыхъ отчаянныхъ проникла жалость къ этимъ безвременно погибавшимъ людямъ.
Князья собрали партію и стали быстро отступать, боясь привлечь пожаромъ подкрѣпленіе. За пять верстъ отъ поста они остановились, сдѣлали привалъ, стали считать убитыхъ, перевязывай раненыхъ. Муллы прочли молитву, всѣ помолились за убитыхъ братьевъ. Послѣ того эфенди, иди старшій мулла, сказалъ слѣдующее: "О, до какого стыда мы дожили, правовѣрные, если уже марушка двоихъ у насъ убила! Случай неслыханный между храбрыми горцами! Это позоръ и наказаніе намъ отъ Аллаха! Не означаетъ ли онъ, что мы должны покориться Московіи? Нѣтъ, не то: мы покинемъ родную землю, станемъ искать защиты у правовѣрнаго султана, вмѣстѣ съ нимъ мы ударимъ на Московію, и кровь нашихъ братьевъ, отцовъ не пропадетъ даромъ -- ею обольются гяуры!" -- Мулла закрылъ глаза: онъ горько плакалъ; заплакали и горцы. Когда же эфенди открылъ лицо, то громко и протяжно, какъ бы въ укоръ присутствующимъ сказалъ: "Горѣли, сгорѣли, а не сдались!"
"Горѣли, сгорѣли, а не сдались!", повторили хоромъ всѣ горцы.-- У нихъ такой обычай повторять послѣднія слова старшаго.
ТЕРЦЫ
I. Гребенское войско и Терское
Кизляро-Гребенской, Горско-Моздокскій, Волгскій и Сунженско-Владикавказскій -- вотъ имена четырехъ полковъ, поселенныхъ въ Терской области и извѣстныхъ нынче подъ общимъ названіемъ Терцевъ. Эти имена наноминаютъ трехвѣковую исторію Терцевъ, ихъ первоначальное водвореніе, переселеніи съ мѣста на мѣсто, боевые труды, пережитую славу. Уже судя по двойному названію полковъ можно заключить, что прежде ихъ было гораздо больше: одно время считалось 13 полковъ. Эти старые полки служили какъ бы звеньями той цѣпи, которая была растянута отъ моря Азовскаго до моря Каспійскаго, отъ Бургаза до устья Терека. Черноморская Кордонная ,Линія оканчивалась урочищемъ "Изрядный Источникъ", что на Кубани; весь остальной промежутокъ -- по верхамъ Кубани, по Тереку, по Сунжѣ примѣрно на 700 верстъ, замкнула Кавказская Линія. Оплотомъ " грозой ея стали линейные казаки, подвиги которыхъ прогремѣли по всему свѣту. Кавказская Линія много лѣтъ служила приманкой какъ для тѣхъ, кто жаждалъ славы или отличій, такъ равно и для тѣхъ, кому жизнь опостыла. На равнинахъ по сю сторону Терека, въ бурныхъ волнахъ рѣкъ, въ скалахъ Кабарды и въ лѣсахъ Чечни -- вездѣ воинъ встрѣчалъ смерть: на каждомъ шагу она ждала свою жертву. На смѣну павшихъ бойцовъ являлись другіе; и такъ изъ года въ годъ, десятки, сотни лѣтъ, пока не замирился Кавказъ.
Длинная Кавказская Линія замкнулась не сразу, а по частямъ. По мѣрѣ того, какъ разгоралась борьба, выдвигалось то или другое звено этой цѣпи постовъ, кордоновъ и станицъ.