"Вѣдомо тебѣ, Терекъ Горынычь, какъ мы води отъ отцовъ " матерей родительское благословеніе, какъ распрощалисъ съ женами, съ дѣтьми, съ братьями да сестрами в отправились къ Гурьеву городку, гдѣ стоялъ князь Бековичъ-Черкасскій. Съ того сборнаго мѣста начался нашъ походъ безталанный, черезъ недѣлю или двѣ послѣ Красной горки. Потянулась передъ нами степь безлюдная, жары наступили нестерпимые. Идемъ мы песками сыпучими, воду пьемъ соленую и горькую, кормимся казеннымъ сухарикомъ, а домашнія кокурки давно ужъ поистратили. Гдѣ графится бурьянъ, колючка какая, сваримъ кашу, а посчастливится, подстрѣлимъ сайгака, поѣдимъ печенаго мяса. Недѣли черезъ три кони у насъ крѣпко исхудали, а еще. черезъ недѣльку стали падать, и казенные верблюды почали валиться. На седьмой или восьмой недѣлѣ мы дошли до большихъ озеръ: сказывали яицкіе казаки, рѣка тамъ больно перепружена. До этого мѣста киргизы и трухмени два раза нападали,-- мы ихъ оба раза какъ мякину по степи развѣяли. Яицкіе казаки дивовались, какъ мы супротивъ длинныхъ киргизскихъ пикъ въ шашки ходили, а мы какъ понажмемъ халатниковъ да погонимъ по-кабардинскому, такъ они и пики свои по полю побросаютъ; подберемъ мы ага шесты оберемками, да послѣ на дрова порубимъ и каши наваримъ. Такъ-то.
У озеръ князь Бековичъ приказалъ дѣлать окопъ: прошелъ, вишь, слухъ, что идетъ на нашъ отрядъ самъ ханъ хивинскій съ силой великой, басурманской. И точно, подошла орда несмѣтная. Билась она три дня, не смогла насъ одолѣть, на четвертый -- и слѣдъ ея простыть. Мы тронулись къ Хивѣ, Тутъ было намъ небесное видѣніе. Солнышко пекло, пекло, да вдругъ стадо примеркать; дошло до того, что остался отъ него одинъ краешекъ. Сдѣлались среди бѣда для сумерки. Въ отрядѣ все притихло, на всѣхъ нашелъ страхъ. Лошади и верблюды ежатся, какъ бы чуютъ звѣря. Мы крестимся, говоримъ про себя: "Господи Іисусе!" а какіе были въ отрядѣ татары, тѣ раскинули по песку свои епанчи и стали дѣлать поклоненіе явленному въ денную пору молодому мѣсяцу. Прошло полчаса, коли не больше, потомъ, солнце начало мало-по-малу открываться, прогонять бѣсовскій мракъ в опять засвѣтило во всю силу. Пошелъ по отряду говоръ, только новосельнй говоръ. Всѣ старые люди, казаки, драгуны, астраханскіе купцы -- въ одинъ голосъ сказали: "Сіе знаменіе на радость магометанъ, а намъ не къ добру".
Такъ оно и вышло. За одинъ переходъ до Хивы ханъ замирился, прислалъ князю Бековичу подарки, просилъ остановить войско, а самого князя звалъ въ гости въ свой хивинскій дворецъ. Бековичъ взялъ съ собою нашихъ грѳбенскихъ казаковъ, 300 человѣкъ, подъ коими еще держались кони; и я съ дядей Іовомъ попали въ эту честь. Убрались мы въ новые чекмени, надѣли бешметы съ галуномъ; коней посѣдлали наборной сбруей, и въ такомъ нарядѣ въѣхали въ Хиву. У воротъ насъ встрѣтили знатные ханскіе вельможи, низко кланялись они князю, а намъ съ усмѣшкой говорили: "Черкесъ-казакъ якши, рака будетъ кушай!" -- Ужъ и дали они намъ рака, измѣнники треклятые! -- Повели черезъ городъ, а тамъ были заранѣе положены двѣ засады. Идемъ мы это уличкой, но 2, по 3 рядомъ больше никакъ нельзя,, потому уличка узенькая, изгибается какъ змѣя, и заднимъ не видать переднихъ. Какъ только миновали мы первую засаду, она поднялась, запрудила уличку и бросилась на нашихъ заднихъ, а вторая загородила дорогу переднимъ. Не знаютъ наши, впередъ ли дѣйствовать или назадъ. А въ это время показалась орда съ обоихъ боковъ и давай жарить съ заборовъ, съ крышъ, съ деревьевъ. Вотъ въ какую западню мы втюрились! И не приведи Господи, какое началось тамъ побоище: пули и камни сыпались на насъ со всѣхъ сторонъ, даже пиками трехъ-саженными донимали насъ сверху, знаешь, какъ рыбу багрятъ зимой на Яикѣ. Старшины съ самаго начала крикнули: "Съ конь долой, ружье въ руки!" а потомъ подаютъ голосъ: "Въ кучу, молодцы, въ кучу!" -- Куда-жъ тамъ въ кучу, коли двумъ человѣкамъ обернуться негдѣ! -- Бились въ растяжку, бились не на животъ а на смерть, поколь ни одного человѣка не осталось на ногахъ. Раненые и тѣ отбивались лежачіе, не хотѣли отдаваться въ полонъ. Подъ конецъ дѣла, нашихъ раненыхъ топтали въ переполохѣ свои же лошади, а хивинцы ихъ дорѣзали. Ни одинъ человѣкъ не вышолъ изъ троклятой трущобы, всѣ полегли. Не пощадили изверги и казачьихъ труповъ, у нихъ отрѣзывали головы, вздѣвали на пики и носили но базарамъ. Бековича схватили раненаго, какъ видно не тяжело, поволокли во дворецъ и тамъ вымучили у него приказъ, чтобы отрядъ расходился пашни частями по ауламъ, на фатеры; а когда разошлись такимъ глупымъ порядкомъ, въ тѣ поры однихъ побили, другихъ разобрали по рукамъ и повернули въ ясыри. Послѣ того какъ Бековичъ подписалъ такой приказъ, съ него еще живого сдирали кожу, приговаривая: "Не ходи, Давлетъ, въ нашу землю, не отнимай у пасъ Акудари-рѣки, не ищи золотыхъ песковъ".
Я безотлучно находился съ боку дяди Іова. Когда спѣшились, онъ велѣлъ мнѣ держать коней, а самъ все отстрѣливался. "Держи, держи, говорилъ: дастъ Богъ отмахаемся, да опять на-конь и погонимъ ихъ поганцевъ!.." Тутъ покойникъ неладно изругадся, а меня вдругъ трахнуло по головѣ, и я повалился безъ чувствъ лошадямъ подъ ноги. Очнулся не на радость себѣ, во дворѣ одного знатнаго хивинца; дворъ большой, вокругъ меня народъ, а дядина голова, смотрю, торчитъ на пикѣ. На меня надѣли цѣпъ какъ на собаку, и съ того страшнаго дня началась моя долгая, горькая неволя. Нѣтъ злѣе каторги на свѣтѣ, какъ жить въ ясыряхъ у бусурманъ!" -- Хивинскій плѣнникъ кончилъ свой разсказъ. Когда онъ поднялъ глаза, то увидѣлъ, что по лицу Горыныча катятся дробныя слезы.-- "По комъ ты плачешь, Терекъ Горынычъ?" -- "По гребенскимъ моимъ по казаченькамъ. Какъ-то я буду отвѣтъ держать передъ грознымъ Царемъ Иваномъ Васильевичемъ?" печально промолвилъ Горынычъ.
Кромѣ Ивана Демушкина вернулся еще Шадринскаго городка казакъ Петръ Стрѣлковъ. Послѣдняго до самой смерти звали "хивиномъ", и это прозвище унаслѣдовали его дѣти.
III. Кавказская Линія
По границѣ Черноморья протекала Кубань, раздѣлявшая дна враждебныхъ стана; на Линіи такое же значеніе имѣлъ Терекъ, впослѣдствіи Сунжа и другія кавказскія рѣки. И тамъ, и тутъ казаки больше оборонялись, а горцы нападали, отчего сложилось особыя привычки, особыя военныя сноровки. Терекъ заправлялъ всѣмъ ходомъ дѣла. Онъ бурлитъ -- казакъ лежитъ; онъ молчитъ -- казакъ не спитъ, точно слышитъ: "Не спи, казакъ, во тьмѣ ночной, чеченецъ ходитъ за рѣкой".-- На Линіи жизнь была особая, тревожная. Подъ охраной станицы находилось не только все домашнее, но и полевое хозяйство. Какъ только скрывалось кавказское солнышко, все живое спѣшило подъ защиту ограды. Въ опустѣломъ полѣ тихо и осторожно ѣдетъ вооруженный, закутанный въ бурки и башлыки, ночной разъѣздъ. А тамъ, на берегу рѣки, залегъ невидимый ночной секретъ, слушаетъ въ оба, не плещетъ ли Горынычъ? Прошла тревожная ночь, наступаетъ разсвѣтъ. Однакоже, никто не тронется изъ станицы, прежде чѣмъ не съѣдутся утренніе разъѣзды, да не объявятъ, что вездѣ тихо. Ни въ какую работу, ни въ какую поѣздку казакъ не отправлялся безъ оружія, даже отдыхалъ подъ сѣнью родительской винтовки. Когда казаки выходили на работу въ сады, ихъ провожали подростки и тихонько занимали посты на высокихъ деревьяхъ. Внизу раздавалась дѣвичья пѣсня:
"Въ саду дѣвушки гуляли,
Со травы цвѣточки рвали.
Вѣночки плели,