Помутивъ казачество, Стенька покинулъ Черкаскъ и сталъ теперь собираться на государевы города. Тутъ присталъ къ нему еще Васька Усъ, удалая голова, воръ-богатырь, извѣстный своими злодѣйствами по Тульской и Воронежской окраинамъ. Въ ту пору Стенька уже насчитывалъ до 7 тысячъ головорѣзовъ. "Воровскимъ" способомъ, т. е. при помощи измѣнниковъ, они овладѣли Царицынымъ; царскій воевода Тургеневъ пытался-было защищаться, но казаки взяли приступомъ башшю, гдѣ онъ засѣлъ, прокололи его копьемъ и кинули въ воду. Уже Стенька помышлялъ итти дальше, дерзалъ овладѣть даже Москвой, извести всѣхъ бояръ и пожечь бумаги, какъ узнаетъ, что противъ него высланы сверху и снизу отряды стрѣльцовъ.
Сначала Стенька бросился вверхъ. Тысяча московскихъ стрѣльцовъ, подъ начальствомъ Лопатина, спокойно стояли на Денежномъ островѣ, въ 7 верстахъ отъ Царицына. Казаки напали на нихъ съ двухъ сторонъ, но стрѣльцы дружно взялись за посла и, въ надеждѣ на выручку, стали пробираться къ Царицину, не зная того, что Царицынъ въ рукахъ вора. Отсюда ихъ встрѣтили ядрами. Потерявши болѣе половины, стрѣльцы должны были сдаться; ихъ посадили гребцами на воровскіе струги. Когда они стали кручиниться, что измѣнили своему государю, атаманъ сказалъ: "Вы бьетесь за измѣнниковъ, а не за великаго Государя". Чудны имъ показались эти слова. Между тѣмъ, снизу шли 2,600 астраханскихъ стрѣльцовъ да 500 вольныхъ людей съ воеводой княземъ Львовымъ. Атаманъ поплылъ имъ навстрѣчу. Какъ только онъ появился на виду, всѣ служивые закричали: "Здравствуй, нашъ батюшка, Степанъ Тимоѳеевичъ!" -- "Здравствуйте, братья. Вы мнѣ братья и дѣтки; и будете вы такъ же богаты, какъ я, если останетесь мнѣ вѣрны и храбры".-- Стрѣлецкіе головы, сотники, дворяне -- всѣ до одного были перебиты; злодѣи пощадили лишь князя Львова, да еще спасся какимъ-то чудомъ стрѣлецъ. Онъ-то и принесъ астраханскому воеводѣ страшную вѣсть. Теперь бѣда грозила самой Астрахани.
Уже давно въ городѣ ходили подобные слухи: люди слышали изъ запертыхъ церквей какой-то невѣдомый шумъ, слышали, какъ сами собой перезванивали колокола, какъ колыхалась земля. Среди народа замѣчалось шатаніе умомъ, стрѣльцы дерзали громко роптать. Воеводѣ тѣмъ труднѣе было съ ними ладить, что она ему не подчинялись: у стрѣльцовъ было свое начальство, стрѣлецкіе головы. Однако князь Прозоровскій не унывалъ. Астрахань того времени была окружена кирпичной стѣной въ 4 сажени вышины, съ широкими и высокими зубцами наверху. По прясламъ стѣны, а также по угламъ, стояли двуярусныя башни съ колоколами. Вооруженіе состояло изъ 460 пушекъ. Дѣятельный воевода самъ обошолъ всѣ стѣны, осмотрѣлъ пушки, развелъ по бойницамъ и стрѣльницамъ стрѣльцовъ, разставилъ при пушкахъ пушкарей, при пищаляхъ -- пищальниковъ; ворота приказалъ завалить кирпичомъ. Всѣ посадскіе, по обычаю того времени, также должны были ополчиться на защиту города: кто съ топоромъ или бердышемъ, кто съ самопаломъ или ручною пищалью, другіе -- съ копьями, съ камнями. По этому случаю близъ оконъ заранѣе были насыпаны кучи камней и припасомъ кипятокъ. Наконецъ, всѣ защитники подѣлены на десятки и сотни; каждому указано его мѣсто и назначены осадные головы. Въ ночь на 13 іюня караульные стрѣльцы увидѣли, какъ надъ всей Астраханью отверзлось небо и какъ оттуда посыпались точно печныя искры. Стрѣльцы побѣжали въ соборъ разсказать о видѣніи митрополиту Іосифу. -- "Сіе предвѣщаетъ, что излился съ небеси фіалъ гнѣва Божія!" сказалъ пастырь и горько заплакалъ. Уроженецъ Астрахани, онъ съ дѣтскихъ лѣтъ зналъ казачьи обычаи, испыталъ на себѣ неистовства буйной вольницы и теперь скорбѣлъ о судьбѣ родного города.
Черезъ недѣлю послѣ видѣнія, воровскіе казаки появились въ виду Астрахани, на урочищѣ "Жареные бугры", а въ народѣ въ тотъ же день стали показываться переметчики и зажигатели. Для острастки воевода приказалъ одного изъ нихъ кинуть въ тюрьму, остальнымъ отсѣчь головы; мало полагаясь на острастку, онъ собралъ на митрополичій дворъ всѣхъ пятидесятниковь и старыхъ лучшихъ людей. Здѣсь митрополитъ ихъ увѣщалъ: "Поборитесь за домъ Пресвятыя Богородицы и за великаго Государя, Его Царское Величество. Послужите ему вѣрой и правдой, сражайтесь съ измѣнниками мужественно; зато получите милость отъ великаго Государя здѣсь, въ земномъ житіи, а скончавшихся во брани ожидаютъ вѣчныя блага вмѣстѣ съ христіанскими мучениками".-- "Рады служить великому Государю вѣрою и правдою, не щадя живота, даже смерти", отвѣчалъ за всѣхъ Иванъ Красулинъ, тайный сообщникъ Стеньки. День склонялся къ вечеру, когда на городскихъ башняхъ зазвонили колокола: то была тревога. Бояринъ, принявши отъ митрополита благословеніе, ополчился въ ратные доспѣхи и выѣхалъ со двора вмѣстѣ съ братомъ, со всѣми своими держальниками и дворовыми людьми; впереди вели коней подъ попонами, шли стрѣлецкіе головы, дьяки и подьячіе; били въ тулунбасы, играли на трубахъ. Воевода сталъ у Вознесенскихъ воротъ. Наступила темная, непроглядная ночь; со стѣнъ изрѣдка раздавались глухіе оклики караульщикомъ, въ городѣ же водворилась зловѣщая тишина; кое-гдѣ по задворкамъ сходились невѣдомые люди и, потоптавшись, быстро расходились; никто не смыкалъ глазъ, многіе провели всю ночь на молитвѣ. Въ 3 часа утра казаки полѣзли на стѣны совсѣмъ съ другой стороны, гдѣ поджидалъ ихъ воевода. Не варомъ, не копьями встрѣчали ихъ защитники, а по-братски, протягивали руки, чтобы поскорѣе втащить наверхъ. Воевода ничого этого не зналъ, какъ вдругъ услышалъ роковой сигналъ: это былъ "казачій ясакъ", или пять выстрѣловъ, означавшихъ сдачу города. Какъ громомъ пораженный, сидѣлъ воевода на конѣ, пока кто-то не пырнулъ его копьемъ. Онъ упалъ на землю; недалеко отъ него свалился братъ, убитый изъ самопала. Народъ повалилъ въ церковь, куда вѣрные холопы принесли смертельно раненаго воеводу. Прибѣжалъ митрополитъ, и, слезно рыдая, склонилъ свою сѣдую голову надъ умирающимъ другомъ. Церковь быстро наполнялась: вбѣгали купцы, дворяне, дѣти боярскія, стрѣлецкіе головы, подьячіе -- всѣ, кому грозила бѣда. У церковныхъ дверей сталъ пятидесятникъ конныхъ стрѣльцовъ Фролъ Дура, съ большимъ ножомъ въ рукахъ. Онъ не измѣнилъ своему долгу, не братался съ ворами, и теперь одинъ послѣдовалъ за раненымъ воеводой. Скоро желѣзныя двери стали ломиться отъ напора. Фролъ Дура стиснулъ въ рукахъ ножъ. Кто-то изъ воровъ выстрѣлилъ изъ самопала: на груди у матери затрепеталъ младенецъ въ крови; другая пуля задѣла святую икону. Тутъ раздался трескъ, двери погнулись, распахнулись. Какъ бѣшеный, бросился Фролъ Дура, работая ножомъ то направо, то налѣво; онъ изгибался какъ змѣй, прыгалъ какъ тигръ, валилъ свои жертвы безъ счета; наконецъ, былъ выхваченъ и посѣченъ. Воеводу, всѣхъ подьячихъ и начальныхъ людей перевязали и посадили подъ раскатъ -- такъ называлась церковная колокольня. Въ 8 часовъ утра явился атаманъ. Онъ взялъ подъ руки воеводу. Всѣ видѣли, какъ атаманъ шепнулъ ему что-то на ухо; князь, вмѣсто отвѣта, замоталъ головой. Тогда разбойникъ столкнулъ его головой внизъ; всѣмъ прочимъ была объявлена смерть.
Но въ то время, когда уже цѣлый городъ былъ въ рукахъ злодѣевъ, когда начался повальный грабежъ лавокъ и гостиныхъ дворовъ, небольшая кучка бойцовъ -- двое русскихъ да семь черкосъ -- заперлась въ башнѣ и билась на смерть. Не стало свинцу, стрѣляли деньгами, не стало пороху -- покидались на городъ. Которые не ушиблись до смерти, тѣхъ посѣкли. Это было послѣднее сопротивленіе. Стенька, разбойничій атаманъ, владѣлъ Астраханью.
Всѣ уцѣлѣвшіе отъ побоища стрѣльцы были подѣлены на десятки, сотни и тысячи, съ выборной старшиной, какъ это водилось у казаковъ. Зашумѣлъ кругъ, загорланили буяны. Все новое казачество было приведено къ присягѣ, чтобы стоять за великаго Государя, служить атаману Степану Тимооѳевичу и всему войску; Астрахань объявлена казачьимъ городомъ. Какъ старые, такъ и новые казаки загуляли съ утра до вечера. Стенька разъѣзжалъ по улицамъ, любуясь дѣломъ своихъ рукъ, или же пьяный сидѣлъ у митрополичьяго двора, поджавъ ноги по-турецки. Тутъ онъ чинилъ короткій казацкій судъ: одного безъ вины прикажетъ убить, другого безъ причины пощадить... Не стало проходу ни женамъ, ни дочерямъ побитыхъ дворянъ; сначала надъ ними только издѣвались, потомъ стали хватать и вѣнчать съ воровскими казаками. Митрополитъ молчалъ и скорбѣть: время его подвига было впереди.
Когда Стенька протрезвился, то увидѣлъ, что потерялъ дорогое время и сталъ спѣшно собираться на верховые города. Двѣсти судовъ, нагруженныхъ добычей, едва могли поднять атамана съ его воинствомъ; помимо того, 2 тысячи конныхъ пошли берегомъ. Саратовъ, Самара, были взяты; атаманъ подступилъ къ Симбирску, гдѣ сидѣлъ воеводой окольничій Иванъ Богдановичъ Милославскій. Собственно городъ, или кремль, стоявшій на горѣ, былъ снабженъ пушками и защищаемъ стрѣльцами; вокругъ города тянулся посадъ, окруженный стѣною и рвомъ; тутъ же въ посадѣ находился острогъ.
На помощь Симбирску подоспѣлъ изъ Казани, съ небольшимъ коннымъ отрядомъ, князь Юрій Никитичъ Борятинскій. Цѣлый день бились измѣнники съ ратными людьми и не могли взять верха. Тогда Стенька подослалъ во время битвы переметчиковъ и овладѣлъ городскимъ острогомъ при помощи измѣнниковъ. Борятинскій отошелъ къ Тетюшамъ, чтобы подкрѣпить себя пѣхотой, а казачій подступили къ городу. Они насыпали высокій земляной валъ, втащили пушки и отсюда перекидывали въ городъ горящія головешки, сѣло, солому, туры, начиненные порохомъ или смолой -- всякую всячину, лишь бы только поджечь. Однако, бдительный воевода тушилъ всѣ пожары: его городокъ стоялъ невредимъ. Четыре раза казаки ходили на приступъ -- и тутъ ничего не взяли: ихъ отбили. Такъ прошелъ цѣлый мѣсяцъ. На Покровъ Стенька снялъ свой станъ: онъ прослышалъ о приближеніи Борятинскаго. Въ двухъ верстахъ отъ Симбирска, на р. Свіягѣ, атаманъ схватился со старымъ знакомымъ: "люди въ людяхъ мѣшались, и стрѣльба на обѣ стороны, ружейная и пушечная, была въ притинъ". Упорно дрались казаки; самъ Стенька не щадилъ себя: его хватили по головѣ саблей, прострѣлили ему ногу; одинъ смѣлый алатырецъ, по имени Семенъ Степановъ, уже повалилъ его на землю, но самъ былъ убитъ. Мятежники понесли жестокое пораженіе; они покинули 4 пушки, знамена, литавры. Чародѣйство Стеньки сразу пропало: онъ потерялъ въ одинъ день свою силу, свою власть. Разбитый атаманъ увѣрялъ самарцевъ, что у него на Свіягѣ перестали стрѣлять пушки. Ему не повѣрили и въ городъ не пустили; саратовцы сдѣлали то же самое. Тогда Стенька кинулся на Донъ, гдѣ съ небольшою кучкою самыхъ надежныхъ друзей укрѣпился въ Кагальицкомъ городкѣ. Однако вѣрные казаки не дали имъ долго засидѣться: городокъ сожгли и всѣхъ злодѣевъ забрали живьемъ. Стеньку, его брата Фролку привезли въ Черкаскъ, а съ прочими расправились на мѣстѣ. Пока шли сборы въ Москву, разбойничьяго атамана держали въ церковномъ притворѣ, на цѣпи, нарочито освященной, изъ опасенія, чтобы онъ тайно не ушелъ. Эта цѣпь хранится до сихъ поръ. Въ концѣ апрѣля самъ войсковой атаманъ повезъ удалыхъ братьевъ въ Москву; въ томъ же обозѣ были отправлены къ великому Государю три драгоцѣнныхъ персидскихъ аргамака да три затканныхъ золотомъ ковра, отобранныхъ у Стеньки.
Уже давно разбойничій атаманъ сложилъ свою буйную голову на плахѣ, а воеводы все еще ходили съ летучими отрядами, водворяя въ русской землѣ чиноначаліе и порядокъ, нарушенный воровскими шайками, которыя разбрелись изъ-подъ Симбирска. Между Окой и Волгой многія села были разорны или выжжены; на дорогахъ и въ домахъ грабили, убивали; награбленное добро тотчасъ проникали. Казачество вскружило головы; темные люди думали, что вольный казакъ живетъ безъ заботъ, безъ печали, знай себѣ гуляетъ, да денежки пропиваетъ. Конецъ этой страшной смутъ былъ положенъ въ Астрахани.
Выражаясь на верхніе города, Стенька оставилъ здѣсь вмѣсто себя Ваську Уса. Вскорѣ послѣ его отъѣзда митрополитъ Іосифъ получилъ царскую грамоту, увѣщавшую казаковъ принести повинную. Ударили въ большой колоколъ, и когда церковь наполнилась, митрополитъ приказалъ ключарю прочесть государеву грамоту. Въ это время подошли казаки съ астраханскими измѣнниками -- тоже стали слушать. Только ключарь кончилъ и передалъ грамоту митрополиту, какъ бросились къ нему казаки и вырвали грамоту изъ рукъ. Не стерпѣлъ митрополитъ такого безчинства: "Еретики, разбойники, клятвопреступники!" загремѣлъ онъ. Въ отвѣтъ раздались крики, послышались угрозы, ругательства: "Чернецъ! Зналъ бы ты свою келію! Не хочешь ли подъ раскатъ? Посадить его въ мѣшокъ! Послать его въ заключеніе!"... На этотъ разъ тѣмъ дѣло и кончилось; казаки съ государевой грамотой отошли къ воровскому атаману. Такъ прошла зима подъ управленіемъ Стенькиныхъ сообщниковъ. Въ великую пятницу дали знать митрополиту, что юртовскіе татары, которые стоятъ за Волгой, привезли изъ Москвы новую грамоту. Митрополитъ самъ пошелъ на базаръ объявить казацкой старшинѣ объ этой радости. Грамоту привезли прямо въ соборную церковь, гдѣ митрополитъ ее распечаталъ въ присутствіи атамана. Когда же онъ началъ читать, казаки повернулись и ушли въ свой кругъ. Митрополитъ пошелъ за ними и, войдя въ кругъ, велѣлъ читать снова. Только что кончилось чтеніе, какъ казаки закричали. что эта грамота не подлинная, а сочинилъ ее митрополитъ, что по немъ давно уже тужитъ раскатъ... Митрополитъ возвысилъ свой голосъ: "Велѣно по грамотѣ великаго Государя воровъ донскихъ перехватить и посадить ихъ тюрьму, а вамъ велѣно во всемъ вины свои принести: онъ, Государь-свѣтъ, милостивъ, вины вамъ отдастъ; вы то все положите на меня, что великій Государь васъ, окаянныхъ, ничѣмъ велитъ не тронуть".-- "Кого намъ хватать и сажать въ тюрьмы? Возьмите его, митрополита, и посадите въ тюрьму!" кричали казаки въ бѣшенствѣ, наступая на святителя. Какой-то злодѣй добавилъ: "Счастье твое, что пристигла святая недѣля, а то мы бы дали тебѣ память!" -- Съ той поры измѣнники ожесточились и тайно помышляли извести митрополита, который съ крестомъ въ одной, съ царской грамотой въ другой рукѣ, казался имъ опасенъ: своимъ сильнымъ словомъ онъ могъ отвернуть отъ нихъ астраханцевъ, а тогда воровское дѣло погибло. Какъ бы въ отвѣтъ ли свой злодѣйскій умыселъ, казаки получили отъ Ѳедька Шелудяка, изъ-подъ Царицына, грамотку, въ которой старый воръ совѣтовалъ поскорѣе раздѣлаться съ митрополитомъ.