Въ самый разгаръ обоюдной ненависти былъ назначенъ главнокомандующимъ Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, имя котораго пронеслось грозой по ущельямъ и горамъ Кавказа. Объѣхавши Линію, онъ прежде всего намѣтилъ выселеніе мирныхъ, горцевъ, или "мирныхъ мошенниковъ", какъ онъ ихъ называлъ; за-теречныя земли, но его мнѣнію, должны были отойти къ казакамъ, гдѣ они издавна держали свои сады. Подъ прикрытіемъ сильныхъ отрядовъ, войска приступили къ постройкѣ укрѣпленій на берегахъ Сунжи; тогда возникли Преградный Станъ, Усть-Мартанскій редутъ, Злобный окопъ, крѣпость Грозная, отъ нихъ небольшой рядъ укрѣпленій, связавшихъ Сунженскую Линію съ Владикавказомъ. На сообщеніяхъ между ними, а равно на сообщеніяхъ между Терекомъ, были прорублены широкія просѣки, по которымъ могли двигаться войска и транспорты. Чеченцы поняли, что имъ готовитъ "Ярмулъ", и вступили въ смертельную борьбу. О подвигахъ русскихъ войскъ въ тѣ времена разсказано подробно въ другомъ мѣстѣ. {См. "Наступленіе на Чечню и Дагестанъ", "Отечественные героическіе разсказы".} Передовыми бойцами какъ въ походахъ, въ битвахъ, такъ и въ охраігѣ при вырубкѣ лѣсовъ, являлись линойные казаки. Ермоловъ сперва ихъ не одобрялъ, по послѣ ряда нодвшовъ, свидѣтелемъ которыхъ онъ былъ самъ, сталъ думать иначе. "Изъ всѣхъ казаковъ, существующихъ въ Россіи, говорилъ онъ, нѣтъ имъ подобныхъ. Я никогда не видалъ, чтобы лінеецъ стрѣлялъ попусту; никогда не видѣлъ, чтобы онъ скакалъ подъ непріятельскими пулями -- всегда ѣдетъ шагомъ." А, нужно замѣтить, Ермоловъ не любилъ хвалить даромъ.
Покончивъ съ Чечней, Алексѣй Петровичъ принялся за Кабарду. Послѣ цѣлаго ряда походовъ здѣсь также была проведена новая Линія, отъ Владикавказа до верхней Кубани; укрѣпленія располагали при входахъ горныхъ рѣкъ Баксая, Чегема, Уруха; въ промежуткахъ ставили посты. Кабардинцы умоляли остановить постройку укрѣпленій. "Просьбы безполезны, отвѣчалъ Ермоловъ: я сказалъ, что укрѣпленія будутъ, я они строятся." До Ермолова никто изъ вождей Кавказа не дѣйствовалъ такъ смѣло, рѣшительно и никто не каралъ такъ сурово, какъ онъ. "За земли, которыми вы пользуетесь, писалъ Алексѣй Петровичъ кабардинцамъ, вы должны отвѣтствоватъ и защищать ихъ отъ прорыва разбойниковъ".
Начальникомъ всѣхъ казачьихъ резервовъ въ Кабардѣ онъ назначилъ нижегородскаго драгуна штабсъ-капитана Якубовича. Этотъ неутомимый наѣздникъ, можно сказать, не сходилъ съ коня. Со своими линейцами, не менѣе его отважными, на все готовыми, Якубовичъ часто углублялся въ нѣдра горъ, разрушая тѣмъ самые тайные замыслы враждебныхъ князей. Разсказываютъ, что въ 1823 году, на Святую недѣлю, онъ проникъ съ казаками къ подножію Эльборуса, этого снѣжнаго великана, торчащаго конусомъ въ 6 1/2 верстъ высоты. Среди могильной тишины, въ царствѣ вѣчныхъ снѣговъ, казаки Якубовича слышали звонъ христіанскихъ колоколовъ. По ихъ догадкамъ, тамъ поселились некрасовцы, бѣжавшіе изъ Кабарды отъ нашего сосѣдства. Глубокіе снѣга помѣшали Якубовичу удостовѣриться въ справедливости догадокъ. Слава о немъ, какъ лучшемъ джигитѣ, разнеслась по горамъ Кавказа: знатнѣйшіе князья искали его дружбы, славили его безкорыстіе, рыцарскіе поступки. Якубовичъ никогда но бралъ выкупа за плѣнныхъ женщинъ и дѣтей; одну красавицу княгиню онъ самъ оберегалъ, стоя по ночамъ у ея шатра. Мужъ этой княгини сталъ послѣ того его вѣрнѣйшимъ другомъ и часто извѣщалъ о сборѣ за Кубанцѳвъ. По одеждѣ и вооруженію Якубовичъ ни въ чемъ не отличался отъ горцевъ, но превосходилъ храбростью самыхъ храбрѣйшихъ: онъ всегда бросался въ битву первымъ. Одного слуха о появленіи Якубовича было достаточно, чтобы удержать горцевъ отъ нападенія; его посланные проходила между ауловъ безоружные, и никто не спѣлъ ахъ тронуть. Въ Кабардѣ Якубовичъ пробилъ не долго: его перевели на Кубань, гдѣ дѣла также были плохи. Между тѣнь, кабардинцамъ предстояло одно изъ двухъ: пли переселиться на равнину, т. е. покорится русскому царю, или уходить къ черкесахъ, покинувъ родныя горы. На общемъ совѣщаніи сосѣдей рѣшено было освободить Большую Кабарду и разгромить Лилію. Началось дѣло схватками, кончилось боями.
Въ полночь, на Вербное Воскресеніе, партія въ 60 человѣкъ появилась изъ-за Кубани и напала на хутора Темижбекской станицы. Сторожа успѣли ударить въ набатъ, но горцы, бросившись по избамъ, вырѣзали нѣсколько человѣкъ, а 19. увлекли въ полонъ; хутора были выжжены. Раньше другихъ напали на слѣдъ хищниковъ урядникъ Кавказскаго полка Каширинъ съ постовой командой и урядникъ Кубанскаго полка Авериновъ со станичнымъ резервомъ. Соединившись, они смѣло пустились за Кубань; маіоръ Пирятинскій, бывшій тогда за старшаго въ Кавказской станицѣ, едва могъ собрать 40 линейцевъ. Онъ бросился съ ними сначала на хутора; тамъ' ужъ все было кончено. Тогда онъ повернулъ назадъ, на Кубань. Тутъ, съ вершины высокаго холма, Пирятинскій увидѣлъ, какъ небольшая горсть казаковъ несется во весь духъ за партіей горцевъ, не замѣчая того, что въ двухъ верстахъ сзади отъ нея приближается другая партія, несравненно сильнѣйшая. При видѣ этой западни Пирятинскій бросается самъ за Кубань. Но его скоро замѣтили. Черкесы тоже не хотятъ выпустить изъ рукъ вѣрную добычу: съ двухъ сторонъ они бросаются на скакавшихъ впереди линейцевъ. Авориновъ растерялся: "Спасайся, кто можетъ!" крикнулъ онъ потерявъ разсудокъ. Резервъ шарахнулся назадъ, но спинамъ загуляли черкесскія шашки. Пирятинскій, навстрѣчу которому неслась теноръ эта ватага, очутился въ незавидномъ положеніи; по мужество и чувство долга подсказали ему, что дѣлать: "Стой, слѣзай!" скомандовалъ онъ. Не успѣли его казаки сплотиться, какъ на нихъ налетѣли бѣглецы; впереди всѣхъ скакалъ окровавленный Авериновъ, съ крикомъ: "Бѣгите, спасайтесь, не то перерубать!" -- Многіе поддались было страху, хотѣли бѣжать, но офицеры заступаютъ дорогу, угрожая смертью. Кубанцы опомнились: они сплотились и перестали думать о жизни. Цѣлый день кружились черкесы около кучки бойцовъ,, однако ничего не могли подѣлать: они три раза кидались въ шашки -- ихъ три раза отбили; предлагали сдаться -- имъ не отвѣчали. Въ послѣдней атакѣ шапсугскій старшина Бей-султанъ, закованный въ панцырь, одинъ врѣзался въ кучку казаковъ и взмахнулъ шашкой надъ головой маіора. Въ ото мгновеніе схватился съ нимъ сотникъ Найденовъ, а казакъ Акимовъ выпалилъ въ него изъ пистолета. Шапсугъ только успѣлъ выскочить: его подхватили уже мертваго. Теперь черкесы смутились, тѣмъ болѣе, что замѣтили приближеніе новыхъ резервовъ. То скакалъ самъ командиръ кубанцевъ маіоръ Степановскій. Черкесамъ ничего больше не оставалось, какъ по-добру по-здорову убираться. Изъ 60 или 70 казаковъ, бывшихъ въ дѣлѣ, ранено 30, убито 15, и то по винѣ сотника Аверинова, потому что Пирятинскій потерялъ только 7.
Еще болѣе дерзкое нападеніе было сд'ѣлано на станицу Круглотѣсскую, гдѣ черкесы убили 90 душъ и увели въ плѣнъ 350: однѣхъ лошадей угнали до 600, да скота 800 штукъ. Хищники не пощадили даже праха отцовъ: они разрывали могилы въ поискахъ скрытыхъ богатствъ. Многолюдная цвѣтущая станица обратилась въ развалины, покрыты" трупами обезображенныхъ жертвъ, обломками оружія, разбитыми сундуками, дымящимся тряпьемъ. Населеніе всей линіи пришло въ ужасъ отъ такого погрома. Требовались мѣры рѣшительныя, и Ермоловъ послалъ своего начальника штаба Вельяминова. Стянувъ сильные резервы, Вельяминовъ самъ выступалъ за Кубань, и разгромилъ какъ ногайскіе, такъ и черкесскіе аулы по обоимъ Зелончугамъ, по Малому и Большому. Такъ называются притоки Кубани. Всю эту экспедицію вынесли на своихъ плечахъ линейцы, при поддержкѣ конныхъ орудій. Полторы тысячи плѣнныхъ были частью отправлены на казенныя работы, частью розданы въ станицы. Тѣмъ не менѣе, набѣги, угонъ скота и лошадей но прекращались. За два дня до Покрова 1823 года Вельяминовъ вторично двинулся за Кубань. Отрядъ состоялъ изъ 3,000 пѣхоты при 16 орудіяхъ и 8 сотенъ линейцевъ -- Кубанскаго, Кавказскаго, Волгскаго и Хоперскаго полковъ. Войска шли по ночамъ, днемъ скрывались въ глубокихъ балкахъ. Когда бывшій впереди Якубовичъ далъ знать, что онъ переправился за Лабу и стоитъ подъ самыми аулами, Вельяминовъ выслалъ ему 6 сотенъ линейцевъ. Изъ трехъ ногайскихъ ауловъ не ушелъ ни одинъ человѣкъ, кромѣ владѣтельнаго князя Мансурова, покинувшаго даже свое семейство. Вельяминовъ, простоявъ еще недѣлю на Лабѣ, поднялъ свой отрядъ, обремененный множествомъ плѣнныхъ, огромной добычей, и покатъ его обратно. Черкесы но обыкновенію провожали, но на этотъ разъ довольно слабо. Въ полдень подулъ сильный встрѣчный вѣтеръ; отрядъ медленно подвигался, не дорогой, а прямо цѣлиной, между густыхъ зарослей бурьяна. Черкесы сообразили, какой страшный вредъ они могутъ нанести. Во весь духъ обскакали стороной отрядъ и скрылись изъ вида. Не болѣе какъ черезъ четверть часа пахнуло гарью, потомъ повалилъ дымъ, и пошла навстрѣчу огненная стѣна. Поднялась тревога: обозы и артиллерія повернули назадъ. По сухой бурьянъ разгорался все пуще и пуще: бѣда грозила страшная. Къ счастью, кто-то догадался поджечь траву сзади, гдѣ отрядъ расположился уже въ полной безопасности. Между тѣмъ, еще не потухло пламя спереди, какъ сквозь него проскочилъ Якубовичъ; за нимъ рванулось 3 сотни спѣшенныхъ линейцевъ и цѣпь Навагинскаго палка. Черкесы остолбенѣли, когда увидѣли породъ собой этихъ отчаянныхъ людей. Раздался дружный залпъ, скрестились шашки, пошли въ ходъ кинжалы, приклады, прошло не больше 10 минутъ предсмертной борьбы, среда удушающаго смрада -- и горцы, совершенно разбитые, бѣжали безъ оглядки. Случись на ту пору ихъ больше, злую штуку могли-бы сыграть!
По отъѣздѣ Вельяминова правый флангъ остался на попеченіи Кацырева, вождя суроваго, но опытнаго. А тогда опытность и храбрость замѣтили силу. Рѣка Кубань на протяженіи 260 верстъ, отъ границъ Черноморья до Баталишининска, оборонялась только двумя палками: Кубанскимъ и Кавказскимъ, да пятью батальонами пѣхоты при 35 орудіяхъ. Но это были особые, "кавказскіе" солдаты. Въ 6 дней они проходили Кабарду, т. е. 300 верстъ, потому что иначе не поспѣвали-бы всюду. Одѣвались они по-кавказски: въ куртки разнаго покроя, лохматыя черкесскія шапки, пестрыя рубахи и синія холщовыя шаровары; навьюченные сверху донизу ранцами, сумками, мѣтками, они, тѣмъ не менѣе, глядѣли отважно, врагамъ спуску не давали. Кацыревъ никогда не держалъ войска на виду, а размѣщалъ ихъ или въ ближайшихъ Солопіяхъ или въ скрытыхъ мѣстахъ лагерями; въ нужную минуту онъ разсылалъ приказанія собраться всѣмъ къ назначенному мѣсту. Никто никогда не зналъ, куда отрядъ будетъ направленъ. "Веди на такое-то урочище", говорилъ Кацыревъ проводнику, и тотъ вотъ. А проводники у него были лучшіе, испытанные, потому что онъ золота не жалѣлъ Войска дѣлали переходы всегда по ночамъ. Поутру, на разсвѣтѣ, они уже стояли передъ ауломъ, и горе ждало виновныхъ...
Много бѣглыхъ кабардинцовъ, не желавшихъ покориться русскимъ, поселились на верхней Кубани, вошли въ дружбу съ черкесами и вмѣстѣ составляли сильныя партія, всегда готовыя броситься то въ Кабарду, то за Кубань. Изъ Кабарды они выселяли земляковъ; за Кубанью, какъ водится, громили станицы. Проходили цѣлые годы, а бѣглые кабардинцы не унимались, такъ что стали сущимъ бѣдствіемъ для поселеній Праваго фланга. Эти тревожныя событія вызвали еще разъ генерала Вельяминова. Весною 1825 года онъ переправился черезъ Кубань у Прочнаго окопа и на четвертый день похода разбилъ свой лагерь на берегахъ Лабы. Были свѣдѣнія, что въ аулахъ кабардинскаго князя Кара-Мурзина уже извѣстно о приближеніи русскихъ. Вельяминовъ отрядилъ князя Боковича-Черкасскаго съ линейцами провѣрить справедливость слуха, а также подобрать баранту, покинутую горцамъ. Три съ половиною сотни казаковъ переправились черезъ Лабу, гдѣ сразу наткнулись на большой конскій табунъ. Взятые подъ допросъ, пастухи показали, что въ аулахъ Кара-Мурзина дѣйствительно всю ночь не спали, но теперь, по всему видно, перестали тревожиться, полагая, что русскій отрядъ еще далеко. Линейцы понеслись въ карьеръ по отлогости горы Ахметъ, пронеслись мимо бесленеевскихъ ауловъ, гдѣ все спало, еще разъ переправились черезъ Лабу и очутились въ узкой, точно расщепила, тѣснинѣ. По-одному, по-два казаки поднимались все въ гору, по едва примѣтной каменистой тропинкѣ. Такъ карабкались они верстъ 20. Съ вершины послѣдняго уступа передъ ними открылся не простой аулъ, а цѣлый городокъ, въ которомъ находилось по крайней мѣрѣ 200 укрѣпленныхъ домовъ съ узкими, какъ амбразуры, окошками. Отступать было уже поздно: сзади бесленевцы, спереди эта твердыня, гдѣ могутъ сейчасъ проснуться. Бековичъ зналъ своихъ закаленныхъ сподвижниковъ, зналъ, что ихъ мужество возрастаетъ вмѣстѣ съ опасностью. Онъ объѣхалъ ряды для того только, чтобы запретить казакамъ грабить, прежде чѣмъ кончится бой.
Занималась зари, тихая, прекрасная; вершины горъ стали бѣлѣть. Казаки крикнули "ура!" и понеслись вихремъ. Населеніе встрепенулось, уже объятое пламенемъ; тамъ и сямъ раздавались выстрѣлы, слышался трескъ горѣвшихъ построекъ, клубы чернаго дыма поднимались къ небу, омрачая румяное утро. Дадымовъ скакалъ впереди Кавказскаго полка и налетѣлъ на самого князя Кара-Мурзина, выскочившаго изъ своей сакли полураздѣтымъ, съ пистолетомъ въ рукахъ. Онъ выстрѣлилъ, но промахнулся.-- "Теперъ ты мой!" закричалъ Дадымовъ. Пуля поразила главнаго виновника похода въ голову: онъ упалъ мертвымъ. Княгиня выбѣжала съ мѣшкомъ червонцевъ. Казаки мгновенно подхватили золото и понеслись дальше. Жена одного узденя высыпала кучу червонцевъ въ яму, сама подожгла свой дворъ и сгорѣла вмѣстѣ со всѣмъ добромъ, Послѣ боя во многихъ мѣстахъ казаки находили слитки золота и серебра. Вообще, добыча была огромная. Князь Кара-Мурзинъ считался однимъ изъ богатѣйшихъ владѣльцевъ; его всегда окружала многочисленная толпа узденей и джигитовъ. Казаки отогнали до 4,000 головъ скота и лошадей; плѣнные были отправлены впередъ, подъ особымъ конвоемъ.
Въ лагерь на Лабѣ пріѣхала раньше другихъ вдова-княгиня, окутанная съ ногъ до головы густымъ покрываломъ; за ней подъѣхали другія, менѣе знатныя; наконецъ, привезли дѣтей. Видъ плѣнницъ былъ жалокъ. Одна молодая дѣвушка, раненая въ ногу, громко стонала; другая рвала свои длинные прекрасные волосы; тамъ плакали навзрыдъ, тутъ безмолвно обнимались. Рѣзвыя дѣти разыскивали своихъ матерей, которыя, несмотря на всѣ ужасы прошедшей ночи, успѣли припасти для нихъ кусочки родного чурека. Поодаль отъ другихъ стояла, выпрямившись во весь ростъ, жена богатаго узденя, красивая и статная, какъ черный лебедь; ея благородныя черты лица были искажены и страхомъ, и горестью. Такое же страданіе изображалось и на лицахъ почтительно ее окружавшихъ молодыхъ дѣвушекъ, съ длинными косами, въ пестрыхъ халатахъ. Утоливши первый голодъ и не понимая, что вокругъ творится, рѣзвыя дѣтишки забѣгали, стали прыгать, перекидываться другъ черезъ дружку, и такія откалывали штуки, что приводили въ изумленіе нашихъ солдатъ: "Ахъ, прахъ тебя побери, черномазый! Ну, колѣнце -- въ жисть не видалъ!"