А въ окно любопытно смотрѣла луна, страдальчески сморща покатыя брови, и тихо шептались о чемъ-то далекія звѣзды...
ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТЪ ВТОРАЯ.
Прошелъ мѣсяцъ.
Генералъ и Катя, вскорѣ послѣ похоронъ Елены, уѣхали въ Италію. Уѣхалъ съ ними и Шлаковъ. И запустѣлый домъ угрюмо задумался. Все притихло въ усадьбѣ. На одномъ только кладбищѣ, за паркомъ, стучали молотки каменьщиковъ,-- тамъ шла заготовка бѣлаго камня на фундаментъ подъ мраморный памятникъ Елены, который генералъ долженъ былъ прислать изъ Италіи.
А пока -- могила Елены и, недалеко отъ нея (у ногъ,-- какъ и просилъ покойный),-- могила Голощапова были скромными холмиками. И эта близость могилъ; и неожиданный отъѣздъ Кравцова, въ связи съ драмой усадьбы, которая такъ поразила всѣхъ; даже и самый пріѣздъ губернатора (который былъ на похоронахъ),-- все это, вмѣстѣ взятое, породило цѣлую массу предположеній и слуховъ. Особенно интриговала всѣхъ эта близость могилъ...
-- Не спроста это...
-- Конечно!
-- Онъ былъ ея любовникомъ, и она передъ смертью призналась...
-- Женихъ узналъ -- и уѣхалъ.
-- И потомъ: эта послѣдняя аудіенція съ генераломъ... Чопорный старикъ поставилъ ультиматумъ этому несчастному Донъ-Жуану: или убить себя самому, или его будутъ судить Военнымъ Судомъ...