-- Да, да! Вотъ онѣ -- эти свѣтскія барышни.
Судачили дамы уѣзда.
Ходили и въ народѣ глухіе слухи...
Одинъ только 90-лѣтній старецъ Макарычъ (тотъ самый, который былъ такъ недоволенъ унылымъ крикомъ сыча передъ самымъ пріѣздомъ барышень), отнесся къ этой исторіи глубже и шире: онъ видѣлъ во всемъ этомъ "перстъ божій"... И, мало-по-малу, красивая трогательность его соображеній, а прежде всего -- его беззавѣтная увѣренность въ томъ, что онъ говорилъ,-- все это сдѣлало то, что съ нимъ согласились...
Какъ-то вечеромъ (накрапывалъ осенній дождь, темно было, скучно, всѣ жались къ жилу), старикъ на людской разсказалъ всѣмъ, какъ давно-давно, при крѣпостномъ правѣ еще, при отцѣ генерала,-- "васъ и на свѣтѣ въ тѣ поры еще не было",-- въ усадьбѣ случился "грѣхъ"... Полюбили другъ друга лакей и горничная, и попросили у господъ разрѣшенія имъ повѣнчаться; а господа -- не позволили. И сколько они ни молили, и сколько они ни валялись у господскихъ ногъ, а разрѣшенія имъ не дали...
-- Вотъ они и надумали,-- повѣствовалъ Макарычъ.-- Забрались они, стало-быть, на чердакъ господскаго дома, помолились Богу, простились другъ съ дружкой, да и покончили сами съ собой. Сперва -- онъ ее зарѣзалъ, а опосля-того и на себя наложилъ руки... И вотъ: сколько ни прошло, а оглянулся Господь -- довелось и господамъ то же извѣдать... Вишь вонъ -- коли отрыгнуло! Кровь кровью омылась. И вотъ (попомните вы мое слово!) быть тому...-- и старикъ понизилъ вдругъ голосъ и заговорилъ проникновенно.-- Было, скажемъ, и крѣпостное право, да сплыло. Попились они нашей крови. А все ни къ чему! Не нынче -- завтра, а оглянется Господь... Быть этому...
Рѣчь старика звучала чѣмъ-то пророческимъ -- и захватила дыханіе всѣмъ. Глаза его сверкали. Сѣдая голова безсильно тряслась...
Всѣ угрюмо молчали.
О чемъ они думали?..
Конецъ.