ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Наконецъ-то...
Телеграмма, которую напряженно такъ ждали, пришла въ ночь. И утромъ слѣдующаго дня четверня вороныхъ, заложенная въ коляску, выѣхала въ уѣздный городъ, который и былъ ближайшей станціей желѣзной дороги. Это было верстъ за сорокъ. Другая четверня (сѣрыхъ) пошла съ подводами -- стать на подставку.
-- Все, какъ-ни-какъ, а на цѣлый часъ раньше пріѣдутъ!-- говорилъ генералъ, которому не сидѣлось на мѣстѣ и часъ казался вѣчностью.-- Цѣлый вѣдь годъ не видалъ своихъ дѣвочекъ!-- оправдывался онъ, отдавая приказъ о ненужной подставѣ...
Ему не возражали. И закутанныя въ попоны лошади, удивленно осматриваясь и взыгрывая у раздѣлявшихъ ихъ слегъ, подъ крики конюховъ "балуй!", скрылись за паркомъ...
ГЛАВА ПЯТАЯ.
..."Завтра вечеромъ!" -- трепетало въ груди Голощапова, когда онъ стоялъ у коляски, которую закладывали въ каретномъ сараѣ.-- "Она будетъ сидѣть здѣсь -- на этихъ подушкахъ"...-- заглядывалъ онъ въ глубь коляски, готовый припасть губами къ коричневому сафьяну этихъ счастливыхъ подушекъ и этому счастливому бархатному коврику, на которомъ будутъ стоять ея ножки...
Проводивъ глазами отъѣзжающую коляску, онъ прошелъ въ садъ, унося съ собой грезу о русоволосой дѣвушкѣ, и торопясь уйти отъ всѣхъ, чтобы остаться одинъ-на-одинъ съ своей грезой. Но греза эта сплеталась со всѣмъ, что его окружало: и эта тѣнистая аллея столѣтнихъ липъ, колоннада стволовъ которой уходила вдаль, и эти зовущія къ себѣ скамьи, и эти круглые столики, и неожиданные повороты дорожекъ, и залитыя свѣтомъ полянки,-- все это будетъ видѣть ее, она будетъ ходить здѣсь, и къ ней будутъ тянуться эти зеленыя лапы деревьевъ...
Липы вверху шелестятъ вонъ...
Да, и она будетъ ихъ слушать. О, еслибъ шепнули онѣ о томъ, какъ онъ безумно любитъ ее, и какою тоскою и болью замираетъ его грудь, затаившая въ себѣ эту сумасшедшую грезу о ней -- дорогой и желанной и въ то же время -- далекой, чужой и навсегда недоступной...