-- Юрій Константиновичъ, я къ вамъ съ просьбой. Выведите меня изъ неловкаго положенія. Въ послѣднее время Павелъ Гавриловичъ... (Тотъ вздрогнулъ, заслышавъ, что рѣчь о немъ),-- зачитывается Гейне, и -- съ его словъ -- онъ мало склоненъ повѣрить въ искренность демократическихъ принциповъ поэта; онъ, между прочимъ, ссылается на одно изъ лучшихъ его стихотвореній... (Она потянулась къ принесеннымъ Голощаповымъ книгамъ и быстро нашла, что ей было нужно).-- Вотъ,-- указала она Кравцеву.-- Я хотѣла бы ему возразить, и не умѣю этого сдѣлать...
-- А! Знаю...-- сказалъ Кравцевъ, быстро пробѣгая глазами указанное ему стихотвореніе.-- Но, виноватъ, Катерина Васильевна, въ данномъ случаѣ я не могу быть вашимъ союзникомъ. Какой же демократъ Гейне! Онъ былъ слишкомъ поэтомъ для этого. И Берне, и нашъ Герценъ не разъ его пробирали за это. "Промытый жидъ!" это о немъ сказалъ Герценъ. Это грубо. Но стоитъ вспомнить только съ какою обязательностью Гейне посвящаетъ своихъ читателей въ такія, напримѣръ, подробности, что онъ, пожавъ руку "меньшому брату", спѣшитъ омыть свои брезгливыя руки,-- чтобы извинить Герцену запальчивость его выраженія. А что касается замаранныхъ рукъ -- такъ, вѣдь, ихъ можно марать, прикасаясь и къ грязнымъ мыслямъ (и на этотъ разъ -- даже и въ перчаткахъ)... И эти его "эллинъ" и "варваръ" -- какъ результатъ спора "красоты" и "истины"...-- пожалъ плечами Кравцецевъ.-- Вѣдь, собственно говоря, и Красота, и Правда, и Право, и Истина -- все это одно и то же отвлеченіе. Только подъ угломъ зрѣнія художника, оно -- красота, для моралиста оно -- правда, а для законовѣда-юриста -- право. А въ сущности: и то, и другое, и третье -- одна и та же истина. И какъ истинное "право" не можетъ быть неморальнымъ, такъ точно и "красота" не можетъ заспоритъ (да еще -- "безконечно") съ "истиной"... У Гейне онѣ, можетъ быть, и спорятъ; но здѣсь вина въ самомъ уже Гейне. Его "красота" носитъ на себѣ своеобразный оттѣнокъ. Гейне былъ пчелой, которая собирала свой медъ съ разныхъ цвѣтовъ, подчасъ -- и очень ядовитыхъ. Въ его "Мемуарахъ" есть, помню, одна рыжеволосая дочь палача. Волосы у нея были кроваво-красные, и когда она обвивала ихъ вокругъ своей шеи, то казалось, что шея ея порѣзана и кровоточитъ... Дѣвушка эта была "первой любовью" поэта (!). Она понаразсказала ему много мрачныхъ сказокъ, и разъ -- вынесла изъ кладовой страшной мечъ палача и, размахивая имъ, стала напѣвать ему:
Хочешь ли мечъ обнаженный лобзать,
Мечъ, ниспосланный Богомъ самимъ?...
...Отвѣтъ влюбленнаго поэта мнѣ бы хотѣлось привести слово въ слово. Онъ очень характеренъ,-- сказалъ Кравцевъ.
Голощаповъ, который торопливо рылся уже въ принесенныхъ имъ книгахъ, нашелъ это мѣсто и -- протянулъ книгу Кравцеву:
-- Вотъ,-- указалъ онъ.
-- Спасибо. Да, вотъ этотъ отвѣтъ:
... "Не хочу я цѣловать обнаженный мечъ -- хочу цѣловать рыжую Зефтенъ", и такъ какъ она, изъ боязни ранить меня страшною сталью, не могла сопротивляться, то допустила меня крѣпко обнять ея тонкій станъ и поцѣловать въ строптивыя губы. Да, несмотря на мечъ палача, которымъ была обезглавлена уже сотня горемыкъ, и вопреки безчестью, которому подвергаетъ всякое прикосновеніе къ членамъ позорнаго рода палачей, я поцѣловалъ прекрасную дочь палача...
Я поцѣловалъ ее не только по нѣжному влеченію, но и изъ презрѣнія къ старому обществу и всѣмъ его мрачнымъ предразсудкамъ, и въ эту минуту загорѣлось во мнѣ первое пламя тѣхъ двухъ страстей, которымъ была посвящена вся моя послѣдующая жизнь: любовь къ прекраснымъ женщинамъ и любовь къ французской революціи"...