-- А рѣчь профессора-юноши?-- кольнула Катя.
-- Она -- сплошная молитва,-- усмѣхнулась Елена.-- Да! И наивна, какъ просьба ребенка...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.
..."Когда-же это?" -- томился Голощаповъ, которому все казалось, что, вотъ-вотъ, случится что-нибудь (войдутъ и скажутъ, что артистъ боленъ), и онъ не услышитъ его. Но, нѣтъ,-- невѣроятная эта возможность все наростала и приближалась. Вошелъ человѣкъ въ сюртукѣ (распорядитель), открылъ рояль и зажегъ свѣчи.
Ушелъ -- и опять никого...
..."Когда-же?"...
-- Артистъ...-- шепнулъ тихо докторъ.
И мимо нихъ, при взрывѣ апплодисментовъ, въ залъ вошли двое: высокій блондинъ, съ бритымъ подбородкомъ и мягко-выступающими впередъ свѣтлыми усами ("это -- онъ!" -- отозвалось въ душѣ Голощапова), а -- рядомъ съ нимъ -- смуглый брюнетъ, въ курчавой шапкѣ черныхъ волосъ. Это былъ профессоръ Московской Консерваторіи -- тоже мѣстный помѣщикъ, который согласился сыграть двѣ-три вещи и аккомпанировать пѣвцу.
Піанистъ сѣлъ за рояль и, не спѣша, снялъ перчатки.
Артистъ, съ длинной лентой нотъ въ скрещенныхъ и опущенныхъ внизъ рукахъ, сталъ сбоку рояля. Тихо было. Сердце только стучало въ груди... Неясно заговорилъ о чемъ-то рояль -- и вдругъ мягкій, грудной, низкій голосъ (издалека словно) сказалъ всѣмъ: