Онъ и самъ весь, съ низенькимъ трономъ, плыветъ къ ней -- ближе и ближе... Его узловатыя руки касаются стройнаго тѣла и дрожатъ; а глаза горятъ зеленоватымъ огнемъ. Онъ обвиваетъ ея тонкую, блѣдную талію и тянетъ къ себѣ, грубо ломая гибкое, хрупкое тѣло. И вотъ -- подбородокъ его касается своимъ остріемъ ея нѣжныхъ грудей, она перегнутая вся, и вдругъ (что это?) и тронъ, и Горный Духъ, и изогнутая Фея, которую онъ уже прижимаетъ къ себѣ,-- все это, подъ судорожный ритмъ музыки, толчками, порывами, начинаетъ вростать и погружаться въ землю... Трамъ-трамъ-трамъ, тзынъ-тзынъ,-- звенятъ струны -- и Горный Духъ, сверкнувъ зеленоватымъ огнемъ торжествующихъ глазъ, скрывается съ Феей...
...Тзынъ-тзынъ,-- звенятъ струны...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ.
Второе отдѣленіе концерта не произвело уже такого впечатлѣнія на Голощапова,-- онъ не отдавался уже въ руки мага-артиста, который не раздвигалъ уже стѣнъ зала и не гасилъ огней люстры, хотя и пѣлъ прекрасныя вещи: балладу "Хохотала", отъ которой морозъ бѣжалъ по спинѣ, а на головѣ шевелились волосы; "Я плакалъ во снѣ"; "Никому не скажу"; "Ты прости-прощай, сыръ дремучій боръ"; еще и и еще что-то... И наконецъ -- "На старомъ курганѣ въ широкой степи"..
И опять Голощаповъ пересталъ видѣть все окружающее; и передъ нимъ раскинулась необъятная степь, съ синевой своихъ далей; и онъ увидѣлъ этого раба-сокола... Онъ услышалъ звонъ кандальныхъ цѣпей окованной мысли, которая неудержимо рвется на волю. И -- нѣтъ этой воли, и -- "каплями кровь изъ груди вытекаетъ"...
И это -- тысячу лѣтъ!
Звенятъ цѣпи рабства...
А кругомъ...
Плывутъ въ синевѣ облака,
А степь -- широка, широка...