Катя стояла на колѣнахъ у ногъ кровати и сторожила каждое движеніе сестры. Она казалась Ангеломъ Хранителемъ неподвижно лежащей дѣвушки въ бѣломъ, и старикъ-отецъ, сквозь слезы оглянувъ эту группу, понуро вышелъ изъ комнаты...
За нимъ вышла и Катя.
-- Папочка, ей лучше! У нея и лицо измѣнилось...
-- Да, дѣточка, лучше...-- и старикъ отвернулся.
Онъ взялъ машинально фуражку и направился къ выходу.
Выйдя изъ дома, онъ постоялъ на крыльцѣ, посмотрѣлъ на тихое, ясное утро (оно жило своей обособленной жизнью), вздохнулъ и направился къ одиноко-стоящему домику -- гдѣ жилъ Голощаповъ...
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ТРЕТЬЯ.
Голощаповъ сидѣлъ въ той же позѣ и напряженно смотрѣлъ въ уголъ комнаты, упираясь глазами въ кусокъ доски полированнаго шкафа, въ которомъ висѣло его платье,-- кусокъ этотъ, съ сложнымъ рисункомъ слоистаго дерева, былъ для него какъ бы точкой опоры и помогалъ ему думать. И всякій разъ, когда онъ случайно выходилъ изъ его поля зрѣнія, онъ начиналъ отвлекаться и безпокоиться, и только снова найдя его, среди всей этой ненужности прочихъ вещей, онъ успокаивался и погружался въ свой міръ...
Одно время онъ промѣнялъ было его на радужный кусочекъ свѣта отъ стеклянной граненой чернильницы, въ которой ломались лучи восходящаго солнца, но тотъ былъ очень подвиженъ: онъ отливалъ радугой, искрился и включалъ въ свой ореолъ массу предметовъ... Все это мѣшало -- и онъ вернулся къ спокойной доскѣ шкафа.
Но была и еще одна точка опоры -- обрывокъ музыкальной фразы, которая вдругъ привязалась къ нему и была лейтмотивомъ его обособленнаго міра: