XXXIV.
Ночь. "Буря воетъ въ саду, буря ломится въ домъ..."
Жутко. Всѣ спятъ. Одна она только царствуетъ во мракѣ... Не правда ли, есть что-то живое въ голосѣ бури? Что-то жестокое, мстящее, и въ то же время -- страдальческое, стонущее...
Зимой,-- мы знаемъ,-- это вопитъ сѣдая, косматая вѣдьма. А осенью? Кто это стонетъ, рыдаетъ и угрожаетъ изъ мрака? Не знаемъ: не видно. Осенняя буря кутается въ темный, непроницаемый плащъ. Она въ маскѣ. И мы не видимъ ее,-- мы только слышимъ ее. Это только стонъ, только вопль, только скрежетъ зубовный, который васъ заставляетъ блѣднѣть, и -- если вы одинъ -- костлявыя объятія ужаса готовы васъ охватить... Вы одинъ; а за стѣной, за тонкимъ стекломъ окна, надъ вами (близко: рукой подать...) рыдаетъ, вопитъ бездна...
И зачѣмъ вы такъ внимательно, такъ чутко прислушиваетесь? Чего вы ждете? Куда и во что вы углубляетесь мыслью? Вамъ кажется (не правда ли?), что, вотъ-вотъ, что-то вдругъ прояснится -- и вы вдругъ что-то поймете и что-то узнаете... И вы и боитесь понять этотъ "несвязный оглушающій языкъ" бури, и въ то же время хотите и ждете этого...
Странно! Мнѣ, почему-то, въ такія минуты рисуется забытая всѣми и сиротливо затерянная гдѣ-то въ далекихъ поляхъ деревенька... Избушка. Свѣтъ еле брезжитъ. Воетъ въ трубѣ. И молодое лицо женщины... оно закрыто руками. Волосы ея расплелись и разсыпались... Она равномѣрно раскачивается изъ стороны въ сторону и плачетъ-плачетъ о чемъ-то, вцѣпившись руками въ русые волосы...
Кто она? Гдѣ и когда я ее видѣлъ? О комъ и о чемъ она плачетъ? Не знаю. Но отъ жалости къ ней у меня замираетъ и сотрясается грудь... И все бы отдалъ, всѣмъ бы пожертвовалъ, только бы осушить и утереть эти слезы, только бы разжать эти судорожно сжатыя руки и заставить смѣяться это молодое лицо... И никогда не разжать этихъ рукъ, и не осушить этихъ слезъ -- нѣтъ! Онѣ -- призракъ, который когда-то закрался въ меня, и вотъ: завыла буря -- и онъ ожилъ и всталъ...
Какъ это странно!
XXXV.
Однако, я все собираюсь -- нынче, да завтра,-- а пора, давно уже пора отвѣтить моимъ корреспондентамъ... Непремѣнно! Съ чего это, въ самомъ дѣлѣ, ставить ихъ въ положеніе "вопіющаго въ пустынѣ"? Тѣмъ болѣе, что если мы всѣ и банкроты по части "дѣлъ" (на этихъ вѣсахъ мы "очень легки"), то -- обратно -- за "словомъ" въ карманъ мы не лазимъ. Поистинѣ: этого добра намъ не занимать стать! Все наше богатство, весь нашъ кредитъ, весь нашъ духовный грузъ,-- все это: "слова, слова, слова"...