Нѣтъ! Это не то. Экскурсія Гете въ область политики, куда онъ свернулъ съ накатанныхъ рельсъ историческихъ вѣроятностей, ведетъ насъ въ тупикъ. Минуя даже и всѣ другія соображенія, мысль Гете наталкивается, прежде всего, на то же свидѣтельство двухъ евангелистовъ -- Матѳея и Марка, которые роковой моментъ рѣшенія Іуды"пойти и предать", дружно, почти слово въ слово, связываютъ съ фактомъ совсѣмъ иного порядка, на фонѣ котораго Іуда зарисовывается передъ нами не какъ политикъ, а какъ моралистъ. И въ его оппозиціи поступку женщины, съ ея дорого стоющимъ мѵромъ, можно желать видѣть многое (даже тотъ же "ящикъ" апостола Манна и его "триста динаріевъ"), но только ужъ никакъ ни тоску по царской багряницѣ, которую Іуда мечталъ, якобы, видѣть на плечахъ Того, Кого предаетъ онъ...
Нѣтъ! Это не то. Орлиныя очи поэта-пророка взглянули невѣрно.
А между тѣмъ, трудно даже и выдумать болѣе благодарную тему для художника-писателя съ широкимъ, философскимъ складомъ ума, какимъ и былъ Гете,-- онъ, разсказавшій намъ чудную сказку о докторѣ Фаустѣ,-- трудно и выдумать, говорю я, болѣе благодарную тему для такого художника, какъ -- загадочная, никѣмъ неразгаданная и потому еще болѣе драматичная фигура Іуды. И это, тѣмъ болѣе, что, за полнѣйшей невозможностью стать говорить объ Іудѣ, какъ о лицѣ историческомъ, съ фотографическою точностью всѣхъ біографическихъ подробностей его загадочной жизни (пора тамъ! Двѣ тысячи лѣтъ -- это такая резина, послѣ которой трудно сумѣть разсмотрѣть случайныя, историческія черты личности),-- Іуда давно уже сталъ не историческимъ, а чисто художественнымъ матеріаломъ т.-е. грудой цѣнныхъ фрагментовъ. А эти фрагменты и есть -- тѣ, скупо имъ оброненные обрывки фразъ, которые случайно дошли и до насъ вотъ, и которыхъ если и слишкомъ мало для того, чтобы стать по нимъ зарисовывать историческій профиль Іуды, то, съ другой стороны, ихъ вполнѣ и достаточно для того, чтобы попытаться изваять по нимъ художественный образъ предателя, который, если хотите, и болѣе цѣненъ, и болѣе нуженъ, чѣмъ подлинный паспортъ Іуды.
Такъ, напримѣръ, Іуда могъ быть и просто эллинизированнымъ евреемъ, что очень, и очень возможно, такъ какъ онъ жилъ какъ-разъ въ то самое время, когда правители Іудеи были ставленниками Рима, и задача ихъ, людей вполнѣ зависимыхъ отъ метрополіи, была задачей вѣка -- эллинизированіе имъ ввѣреннаго края. Этимъ только они и могли снискать похвалу и выслужиться передъ своимъ повелителемъ -- Римомъ. И немудрено, что ко времени появленія Христа и Іуды, національныя краски народа еврейскаго сильно повыцвѣли; и ужъ во всякомъ случаѣ -- встрѣтить тогда въ Іудеѣ человѣка съ эллинскимъ складомъ ума, явленіе было вовсе нерѣдкое. И повторяю: такимъ могъ быть и Іуда. Но тогда цѣнность этой фигуры много проигрываетъ въ своей оригинальности; и самый протестъ Іуды противъ ученія Христа,-- протестъ, сотканный подъ угломъ зрѣнія Грека, звучалъ бы, какъ варіація пропѣтой уже раньше мелодіи...
И совсѣмъ иное дѣло -- тотъ же самый протестъ, то же отрицаніе ученія
Христа, но самобытное, вырвавшееся изъ груди Еврея. Тогда фигура Іуды вдругъ вырастаетъ, становится плечомъ въ плечо съ самимъ Христомъ, и не только не портитъ картины, но дополняетъ ее и заливаетъ свѣтомъ высшей, художественной правды, т.-е., это уже не только, что -- есть, но, и -- должно бытъ, настолько, что (перефразируя извѣстную фразу): если бы его (Іуды) не было -- его надо было бы выдумать.
Художникъ, который предпринялъ бы подвигъ -- написать намъ Іуду, онъ долженъ сумѣть разобраться въ своемъ матеріалѣ, а прежде всего -- сумѣть вызвать изъ гроба эту двухъ-тысячелѣтнюю тѣнь, и вдумчиво, зорко всмотрѣться въ лицо этой тѣни,-- она, эта тѣнь, слишкомъ долго молчала, она утомилась молчаніемъ, и, можетъ быть, ему, сердцевѣдцу, разскажетъ свои сокровенныя мысли и думы, что когда-то клокотали у нея, какъ лава, въ груди и шипѣли, какъ змѣи, подъ черепомъ...
И пусть не ошибется художникъ: онъ долженъ помнить, что Іуда -- отрицатель Христа и вопреки Христу -- фигура вполнѣ національная и глубоко самобытная. Онъ не одинъ: за нимъ -- всѣ. Не онъ одинъ отрицаетъ ученіе Христа,-- ученіе это не принято цѣлымъ народомъ, и онъ -- только страстный его выразитель, доведшій свое отрицаніе ученія "пророка безъ чести въ отечествѣ своемъ и въ домѣ своемъ" до крайнихъ его предѣловъ...
Художникъ долженъ помнить, что фонъ этой картины -- судьба и исторія цѣлаго народа Еврейскаго, весь драматизмъ котораго въ томъ, что онъ, этотъ народъ -- номадъ, долго, очень долго,, шелъ по своей безконечной пустынѣ -- и опоздалъ, когда, наконецъ, дошелъ до начала своей исторіи. Да: онъ увидѣлъ себя обдѣленнымъ, и не нашелъ себѣ мѣста на шумномъ пирѣ народовъ... Іегова обманулъ свой народъ. "Текущая млекомъ, и медомъ земля обѣтованная" -- на дѣлѣ она оказалась болѣе, чѣмъ скромнымъ мѣстечкомъ, тамъ, гдѣ-то -- на заднемъ концѣ стола.... И запоздалый гость не имѣлъ нужныхъ силъ для того, чтобы заставить другихъ, раньше пришедшихъ, подвинуться и дать себѣ лучшее мѣсто. Правда: красивыя чресла Ревеккъ и Рахилей таили въ себѣ чудную способность -- дать завѣщанный Богомъ Израиля "песокъ морской" потомства; но, ихъ было такъ мало этихъ красивыхъ, чувственныхъ чреслъ... И народу Израиля, такъ-таки, и не суждено было увидѣть того, чему онъ такъ страстно вѣрилъ, и чего онъ- такъ долго и такъ довѣрчиво ждалъ -- быть сильнымъ и властнымъ господиномъ земли...
И вотъ именно тогда, когда эта страстная жажда господства и власти дошла до своихъ крайнихъ предѣловъ и фанатизировала волю народа, порабощеннаго уже Римомъ, тогда ему, этому обманутому Богомъ народу, сказали изъ Назарета, что онъ, Израиль, гнался за тѣнью, что онъ глубоко ошибался, что неразгаданный имъ гіероглифъ скрижалей Синая не такъ былъ прочитанъ ему, что это -- "Моисей говорилъ вамъ, а Я.." и Израиль долженъ былъ научиться совсѣмъ по иному дешефрировать священные глаголы Бога, Котораго онъ, оказалось, до такой степени не зналъ, что не умѣлъ даже и называть Его,-- да: Онъ былъ не Богомъ-Силъ, Которому молился и поклонялся Израиль, а -- Богомъ-Любви, и завѣты Его -- не призрачная жизнь земли и грѣхъ тѣла, а бездѣтное, радостное и безтѣлесное бытіе небожителей... И передъ изумленнымъ Израилемъ гостепріимно были открыты двери кладбища:-- умъ, отрекись отъ всѣхъ и всего -- "и велика будетъ твоя награда на Небесахъ": ты тамъ возляжешь на лоно Авраама, Исаака, Іакова... Ты искалъ на землѣ своего призрачнаго счастья -- и выдумалъ миѳъ о "землѣ Ханаанской"; ты жаждалъ быть сильнымъ, могучимъ народомъ и создалъ мечту о потомствѣ -- "пескѣ морскомъ"; ты завоевывалъ вздорное счастье земли -- и, обагряя въ крови свои руки создалъ своихъ не менѣе вздорныхъ героевъ...-- Такъ поучали изъ Назарета.