И безусловно: станъ мы расцѣнивать съ этой точки зрѣнія роковое рѣшеніе Іуды (а эта точка зрѣнія и есть единственно вѣрная), и станъ мы искать параллель поступку Іуды, то, отлянувшисъ крутомъ, мы не протянемъ руки за примѣромъ -- и, для нужной намъ аналогіи, волей-неволей, должны будемъ вспомнитъ красивую сказку Мильтона о Небѣ...
Въ самомъ же дѣлѣ: извѣстно -- Курцій ринулся въ пропасть съ конемъ, спасая этимъ (тоже -- по-своему) судьбы Рима. И вопросъ, конечно, опятъ не въ томъ -- правъ, или нѣтъ былъ Курцій, т.-е. надо ли, нѣтъ ли ему было слушать оракула; а въ томъ -- что, вѣруя въ истину словъ непогрѣшимыхъ для него Дельфъ, онъ, не задумываясь, ринулся въ пропасть... Но, совершая свой изумительный подвитъ, на глазахъ всето Рима, Курцій зналъ, что онъ умираетъ героемъ; и вѣка, и тысячелѣтія будутъ помнить и славитъ имя это, которое онъ, поступкомъ своимъ, размашисто впишетъ въ исторію; и оно, это славное имя, никогда не сотрется и никогда не забудется... И пускай потомъ Духъ Гете декламируетъ:
...Смерть и рожденье --
Вѣчное море;
Жизнь и движенье
Въ вѣчномъ просторѣ...
Такъ на станкѣ проходящихъ вѣковъ
Тку я живую одежду боговъ...
Этотъ Портной міра не разъ переодѣнетъ въ иные костюмы своихъ ботовъ, перекроитъ плащъ и оракула Дельфъ, и вовсе даже раздѣнетъ его; но никогда Онъ не соткетъ иную одежду для Курція: онъ былъ, есть и будетъ героемъ.
Не то съ Іудой. Іуда, спасая свой Римъ, ринулся сразу въ двѣ пропасти: онъ умеръ физически, но онъ и морально умеръ. Курцій -- герой. Іуда -- предатель. Для Курція было "тяжело умирать -- хорошо умереть", а для Іуды -- и то, и другое равно было проклятіемъ...