-- Что тамъ!-- сердобольно вздохнула старуха.-- Одинъ... To, хоть (не ко мнѣ, старой, смѣнтть!), не скажетъ чего, такъ -- на глазахъ повертится...
-- Правда, правда, няня: хоть на глазахъ повертится...
-- Я, батюшка, зря не скажу. (Она помолчала.) -- И поглядѣтъ на что есть: хороша...
-- Хороша!-- отозвался и я, словно, эхо.
-- Аль, приглянулась?-- добродушно усмѣхнулась старуха.
-- А тебѣ, няня, знать надо и это?
-- Чего тамъ, батюшка, знать! Не слѣпая, чай,-- вижу. И та то, шкода, а? Сама давешь рада! Такъ и ютится... (Старуха вздохнула.) -- Гдѣ жъ тебѣ, батюшка, вытерпѣть! Дѣло живое... А ты, батюшка, чтобъ ни случилось, помни одно: сирота она,-- зря ее не обидь... Ну, ну! Я не буду!-- замахала старуха руками.-- Знаю я: ты не такой... Не кинешь...-- сказала она, уходя.
Я остался одинъ.
Обрывки няниной рѣчи стучали мнѣ въ грудь...
Мнѣ все вспоминалось: "И та-то, шкода, а? Сама давешь рада!"... И потомъ, это великолѣпное: "Гдѣ жъ тебѣ вытерпѣтъ!"... Какъ все это эпически-просто и дѣтски наивно... "Дѣло живое"... Конечно. И это мудрое добродушіе старости не лукавитъ, не рядится и не прячется за фарисейскій пуризмъ разныхъ нельзя, а смѣло и просто глядитъ въ глаза истинѣ; не бѣжитъ отъ нея и не сторонится, а добродушно прощаетъ впередъ, говоря это милое: "гдѣ жъ тебѣ!" -- А добродушная укоризна эта: "и та то шкода, а?" здѣсь, мало того, что прощаютъ впередъ,-- здѣсь, съ материнской улыбкой, смотрятъ любовно на провинившуюся въ чемъ-то предъ ними курчавую головку и, ласково укоряя ее, въ то же время и сами любуются ею, созерцая съ улыбкой ея граціозный и милый грѣхъ возраста...