И опять: красота этой ночи мнѣ подсказала безъ словъ, что не все еще плохо, что жизнь -- многообразна, сложна и разлита всюду, и что красота, т.-е.-- зримое счастье,-- оно есть, оно близко... Что надо только сумѣть войти въ этотъ міръ и занять въ немъ свое, не чужое, а тебѣ отведенное мѣсто, и тогда -- "и звѣзды, и небо, и тучи толпой"; и эти снѣга; и эти на нихъ упавшія -- тѣни; и твои ошущенія, и мысли, и чувства твои:-- все замкнется въ гармонію цѣльной картины. Но надо помнить, что въ этой общей гармоніи нѣтъ мѣста ни "красиво-голодному", ни его антиподу -- "некрасиво-упитанному". И что, пока они есть, никто, несмотря ни на какія усилія воли, ни на какую красоту и утонченность мыслей и чувствъ,-- никто не найдетъ себѣ мѣста на фонѣ этой картины и будетъ ея диссонансомъ. Это -- декретъ Неба, и въ этомъ декретѣ Космоса -- "весь законъ и всѣ пророки". И все остальное -- ничто передъ этимъ. И разъ этого нѣтъ -- нѣтъ ничего, такъ какъ въ этомъ декретѣ conditio sine qua non существованія всего существующаго. И внѣ этого -- все -- стонъ, ужасъ и скрежетъ зубовный, не жизнь, а -- судорога жизни, т.-е. смерть, вымираніе...
И опять во мнѣ заныла страшная фраза пророка:-- "Мене, мене, текел, упарсин".-- И нужна была новая бѣшеная скачка, и новое ускоренное сердцебіеніе, и новая хмель, чтобы заглушить въ себѣ ноющую боль этой страшной -- саваномъ смерти насъ всѣхъ покрывающей -- фразы...
-----
-- Ну, и люты жъ вы ѣздить, Валентинъ Миколаичъ!-- пенялъ мнѣ
Сергѣй, у крыльца дома, беря изъ рукъ моихъ возжи.-- Вѣдь, это, батюшка, только на этой кобылѣ такъ можно: у ней силы (въ часъ молвить) конца и края нѣтъ,-- затяжная... А доведись на другой, да пошли ее такъ-то, она бы сразу отъѣздилась...
Я оглянулся на лошадь. Она дымилась подъ сѣткой и, нервно переступая ногами, плясала въ оглобляхъ, осѣдала задомъ и все порывалась впередъ...
Я подошелъ и погладилъ ея красиво-оскаленную, мокрую голову, и, потянувшись къ ней ближе, не утерпѣлъ -- поцѣловалъ ея выпуклый глазъ, теплый и влажный. Она пригнулась по мнѣ и, расширивъ тонкія ноздри, принюхалась -- кто, дескать, это?-- и, узнавъ, фамиліарно толкнула меня,-- марая мое пальто взмыленной пѣной подъ тонкой уздечкой,-- въ плечо...
Я постоялъ на крыльцѣ, невольно любуясь и на эту красавицу лошадь, и на эту красавицу ночь, съ ея брилліантами вспыхивающихъ, дрожащихъ и переливающихся блестковъ (и тамъ -- высоко, въ небѣ, и здѣсь -- на землѣ),-- и не сразу ушелъ домой, все еще не рѣшаясь разстаться со всѣмъ этимъ. Тѣмъ болѣе, что я уже зналъ (у крыльца не видно было слѣдовъ полоза), что Саши все еще не было...
Да: жаль было уйти. Какъ чудно мерцали это большія, яркія зимнія звѣзды! Порой,-- сквозь стекло набѣгающихъ отъ холода слезъ,-- лучи ихъ вдругъ удлинялись, и острыми иглами, едва-едва, не касались земли.
...Одно только,-- невольно вздохнулъ я:-- Саши все еще не было. Я хотѣлъ ужъ итти, какъ изъ-за угла конюшни, неожиданно вдругъ показалась широко раскинутая тройка заиндевѣлыхъ вороныхъ -- и къ крыльцу дома, визжа полозьями по снѣгу, подкатили ковровыя сани...