XLVIII.
...Затерянный въ снѣжныхъ равнинахъ деревни, которой я не видалъ столько лѣтъ; пригрѣтый тепломъ и уютомъ своего стараго помѣщичьяго дома, изъ каждаго угла и щели котораго на меня глядѣло большими наивными глазами далекое дѣтство, я и не замѣтилъ этой, быстро скользнувшей, зимы... Я даже не успѣлъ побесѣдовать съ своимъ молчаливымъ собесѣдникомъ Никто, и сейчасъ очень жалѣю объ этомъ. Правда это: память наша -- хорошѣй художникъ. Изъ безформенной груды матеріаловъ нашего прошлаго она беретъ всегда только то, что было въ немъ типично, характерно, что, бросалось въ глаза, что такъ или иначе, приковывало къ себѣ наше вниманіе. Но, вѣдь, все это такъ только, въ области пластики. Нашу же мысль которая в^но течетъ и никогда не стоитъ; наше чyвство, этотъ блуждающій огонекъ нашей души,-- этого мы не улавливаемъ въ сѣть нашей памяти. Это какъ пламя: горитъ оно -- и ты его видишь; но погасло оно -- и его уже нѣтъ. Оно стало тепломъ, т.-е. чѣмъ-то другимъ, и умерло ужъ, какъ образъ. Мы долго, годами, хорошо помнимъ то чтомы видимъ и слышимъ; а то, что мы мыслимъ и чувствуемъ,-- мы забываемъ. И оттого-то наше чувство и наша мысль ищутъ слова, которое всегда (всмотритесь въ него) или изваянная мысль, или застывшее чувство.
XLIX.
-- Жаворонки прилетѣли!-- утромъ, въ столовой, радостно сообщила мнѣ Саша.-- У насъ и пекли ихъ сегодня. Хотите? Они вкусные...-- и, не дожидаясь отвѣта, она скрылась за дверью.
Она вернулась, неся на тарелкѣ грубо изваянныхъ и запеченныхъ птичекъ-уродцевъ, съ растопыренными треугольными крылышками, съ метелочками плоскихъ, раскрытыхъ вѣеромъ хвостиковъ и правильно, крестъ на крестъ, переплетенными спинками.
...Какъ все это было давно!-- вспомнилось мнѣ, глядя на эту незатѣйливую скульптуру кухни.-- И вотъ давняя быль стала фактомъ. Опять весна наступаетъ...
Давно, не помню даже когда (ребенкомъ еще, до поступленія въ гимназію), я встрѣчалъ эту милую гостью весну въ деревнѣ. А потомъ, изъ года въ годъ, я привыкъ равнодушно встрѣчаться съ ней въ городѣ. Оттого-то въ моемъ представленіи она и загрязнилась такъ и стала такой замарашкой. Весна въ городѣ... Но, вѣдь, это что?-- потоки грязной воды по грязнымъ кюветамъ оттаявшихъ улицъ; противно грязный, съ навозомъ жидко смѣшанный снѣгъ, по которому туго скользитъ желѣзный полозъ саней по улицамъ куда ни посмотришь темныя груды грязнаго снѣга... И потомъ -- этотъ утомительный и почти несмолкаемый гулъ великопостныхъ службъ въ безконечныхъ церквахъ... И, что всего обиднѣе, этотъ преждевременный "стукъ колеса", холодный и незванный, давно ужъ забывшій о томъ, что онъ долженъ "врываться" къ намъ въ комнату, когда "выставляется первая рама"... Гдѣ тамъ! Въ городѣ этотъ съ весной: обыкновенно приходящій "стукъ колеса" давно ужъ смѣшался съ противнымъ визгомъ колесъ нахальныхъ каретъ, которыя такъ же нахально гремятъ и по мерзлому снѣгу холодной, скрипучей зимы. И во всемъ такъ. Цинично грозный вѣчно шумный и вѣчно хмѣльной своимъ шумомъ и гамомъ городъ растлилъ весну-дѣвственницу, онъ замаралъ ее подлымъ дыханіемъ, и, грубо сорвавъ ея дѣвственный поясъ, выгваздалъ грязью ея бѣлоснѣжное тѣло и одѣлъ ее въ рубище нищей. Вступивъ на бульваръ большого города, весна теряетъ всю свою прелесть: она и впрямь становится вдругъ замарашкой Сандрильеной и, встрѣтившись съ ней:, ее, прежде всего, хочется вымыть...
L.
Я на дворѣ цѣлые дни...
Выйдешь на крыльцо -- да такъ и застынешь на немъ въ созерцаніи чудной картины, вѣющій въ лицо вамъ влажнымъ и ласковымъ воромъ ранней весны, которая все еще не пpишла, но близко уже къ вамъ: вы уже слышите ея задорный и радостный, юношескій смѣхъ, этотъ немолчный говоръ ея быстрыхъ ручьевъ которые дрожатъ золотой чешуей ропщутъ и пѣнятся, булькаютъ и несутъ свои вешнія грезы и думы холодныхъ снѣговъ сѣкира изъ притока въ притокъ, изъ рѣки въ рѣку къ далекому, теплому, южному морю, гдѣ --