Саша оказалась права: конецъ праздника -- послѣдній день его -- оказался, и самымъ веселымъ. Особенно -- вечеръ. Всѣ, словно, спѣшили наверстать даромъ упущенное время; всякій дѣлалъ, что могъ -- и всѣмъ стало весело...
На ровномъ выгонѣ, какъ разъ за рѣшеткой "краснаго двора", густо заросшей сиренью, которая, какъ обѣщала мнѣ Саша, и правда -- успѣла пышно расцвѣсть и тонкимъ ароматомъ разливалась въ вечернемъ воздухѣ, у круглыхъ качелей, празднично шумѣла "улица", т.-е.-- нарядная толпа крестьянъ... Пѣлись пѣсни, водились хороводы, а весело поскрипывающія качели высоко взмахивали свои нагруженныя людьми люльки...
Увлеченный общимъ примѣромъ, я тоже, какъ-то неожиданно для себя, взломалъ ледъ своей постоянной замкнутости, вмѣшался въ толпу разряженныхъ крестьянскихъ дѣвушекъ, среди которыхъ нашлись у меня и знакомства, и, мало-по-малу, освоился съ ними и чувствовалъ себя легко и непринужденно...
Вечеръ былъ чудный. Тепло; тихо. Перистыя облака запада сверкали, какъ золото; а на востокѣ они слегка розовѣли и -- ближе къ горизонту -- переходили въ мѣдно-красные, лиловые тона и уже густились въ тѣни близкой ночи...
Рокочущій напѣвъ хороводной пѣсни, и грустный, и радостный, вливалъ въ эту картину вечера ту, особенную, свойственную только музыкѣ, объединяющую одухотворенность всего окружающаго, начинающаго жить вдругъ одной, общей жизнью. Пѣсня дрожала на фонѣ зари; заря розовѣла въ пѣснѣ: и то, и другое вливалось къ вамъ въ душу, роилось въ васъ образами, тянуло васъ въ даль, и въ то же время -- жило, трепетало и здѣсь, сбоку: и въ этой рокочущей пѣснѣ., и въ этомъ перистомъ, растянутомъ облачкѣ, и благоухало сиренью, и лучилось изъ глазъ милой вамъ дѣвушки, и задумчиво, грустно смотрѣло съ далекаго неба...
А слова пѣсни... Они жили своей, обособленной жизнью, и надо было сдѣлать напряженіе, чтобы сумѣть понять ихъ и вслушаться въ нихъ...
Вотъ что говорила хороводная пѣсня:
Какъ у насъ на улицѣ
Широко...
Коверъ вьется шелковой,--