-- Молодую -- за красоту, а старую -- за мудрость...
-- Какая, батюшка, въ этомъ мудрость! Не нами бѣлый свѣтъ начался, не нами и кончится. Всѣ подъ Богомъ... Кому что положено. И всему свое время. Вамъ, молодымъ, цѣловаться; а мнѣ, старухѣ, смотрѣть да радоваться. Такъ-то, батюшка. (Старуха вздохнула.) -- Ушла...-- усмѣхнулась она.-- Теперь не скоро обыщется... Что жъ, мнѣ, видно, старухѣ, поить тебя чаемъ-то, а?
-- Пожалуйста, няня.
-- Да теперь ужъ, жалуй не жалуй, а самъ виноватъ, батюшка. Нечего дѣлать: терпи. И я не спопашилась, старая дура! Мнѣ бъ молчкомъ да -- уйти; а я раскудахталась...
Старуха и еще бормотала о чемъ-то. Я не слушалъ. Я былъ, какъ во снѣ... Пьянящая близость стpойнаго, гибкаго тѣла милой мнѣ дѣвушки (я все еще словно держалъ ее въ тѣсныхъ объятіяхъ...); ароматъ ея роскошныхъ волосъ; ея взволнованное, блѣдное личико; ея прерывистое дыханіе; ея трепещущая, упругая грудь безъ корсета, и потомъ -- эта нѣжная борьба ея рукъ, и прерывистый шопотъ: "не надо, увидятъ"...-- все это жгло и давило мнѣ грудь...
-----
Тягуче и медленно, и въ то же время (я удивился даже) незамѣтно скользнуло время до обѣда. Я волновался и ждалъ увидѣть Сашу въ столовой ("О, неужели опять въ томъ же самомъ костюмѣ?" -- и что-то больно кольнуло мнѣ грудь...); но нѣтъ: Саша не вышла къ обѣду. Мнѣ сказали, что у ней болитъ голова. И за столомъ опять хозяйничала няня. Она и опять мнѣ что-то болтала... Я слушалъ и не слушалъ, я созерцалъ одну и ту же картину...
Вставая изъ-за стола, я сказалъ, чтобы мнѣ дали подсѣдланную лошадь и уѣхаль. Но сейчасъ же вернулся. Необходимость держать поводъ лошади, слѣдить за дорогой и знать куда ѣхать, движенія лошади, все это мѣшало и раздражало меня...
Зайдя въ домъ и, взявъ книгу (какъ будто бы я могъ читать что...), я прошелъ къ рѣкѣ, сѣлъ въ лодку и оттолкнулся отъ берега... Да, это было хорошо и удобно. Лежа въ лодкѣ и глядя, какъ тихо скользитъ мимо берегъ, и какъ -- еще тише -- плывутъ облака въ небѣ,-- мнѣ было легко и свободно: никто не мѣшаль мнѣ, и когда лодка уткнувшись въ слегка выступающій берегъ, вздрагивала и останавливалась. А потомъ и опять, уступая теченію, тихо-тихо, повертывалась, описывала кормой кривую и снова тянула внизъ по рѣкѣ, чтобы снова запутаться гдѣ въ осокѣ и на время (иногда и надолго) стать неподвижной. Иногда набѣгалъ порывъ вѣтра и зеленыя гривы ракитъ начинали о чемъ-то шептаться; вода крылась морщинистой зыбью и лодка начинала качаться, какъ люлька, и хлюпала дномъ... И снова все неподвижно и тихо. Облака только въ небѣ плывутъ... Но нѣтъ, движенье и здѣсь: стаи ласточекъ рѣять надъ самой водой и остреемъ дерзкихъ крыльевъ какъ алмазомъ, царапаютъ зеркальную поверхность рѣки. Горлица нѣжно воркуетъ. Тарантитъ гдѣ-то телѣга. Кто-то поетъ... далеко въ полѣ.
А лодку все тянетъ и тянетъ внизъ по рѣкѣ...