Перемѣнилось въ жизни для меня,
И самъ, покорный общему закону,
Перемѣнился я; но здѣсь опять
Минувшее меня объемлетъ живо...
Въ самомъ дѣлѣ: словно "вчера еще" я, съ юношеской, наивной вѣрой въ свое завтра, уѣзжалъ отсюда, и вотъ, описавъ огромный, занявшій лѣтъ десять, кругъ, снова вернулся сюда -- къ мѣсту, съ котораго началъ, т. е. и не вернулся даже, а просто бѣжалъ безъ оглядки, такъ какъ прежде всего, хотѣлъ уйти отъ всѣхъ, скрыться, остаться одинъ, хотѣлъ осмотрѣться, одуматься и свободно вздохнуть.
Я... (помните: у Ницше?),-- я "усталъ отъ человѣка"; и не отъ человѣка вообще (люди вездѣ есть, и отъ нихъ не уйдешь), а отъ человѣка-рыцаря, того колоритно-выписаннаго рыцаря "на часъ", который, красиво кутаясь въ плащъ Гамлета и искусно драпируя въ него всѣ свои нерыцарскіе часы, эффектно кажетъ свое блѣдное лицо страдальца. На этомъ эффектномъ, блѣдномъ лицѣ я научился читать короткое слово -- ложь. Эффектный рыцарь хронически боленъ ею. Онъ, какъ колоссъ родосскій, стоитъ на двухъ берегахъ; а, помнится, Герценъ еще какъ-то обмолвился: трудно, дескать, долго держатъся въ такомъ положеніи: "берега все дальше и дальше раздвигаются"... Правда, со временъ Герцена прошло уже вотъ съ полъ-вѣка, а рыцарь все еще продолжаетъ позировать въ такой рискованной позѣ. И надо думать -- Герценъ ошибся: рыцарь живучъ, и кажется не такъ уже трудно ему держаться сразу на двухъ береахъ. Колоссъ -- колоссъ, а рыцарь -- рыцарь. Колоссъ не умѣлъ лгать, и разъ точка опоры была имъ утеряна, онъ рухнулъ, ну, а рыцарь... не рухнетъ,-- онъ слишкомъ эластиченъ для этого. А если и рухнетъ, то непремѣнно поднимется цѣлъ и невредимъ, и станетъ еще болѣе эффектнымъ, еще болѣе драматичнымъ, такъ какъ еще красивѣе задрапируетъ себя въ складки плаща, и самъ же разскажетъ рифмованнымъ сонетомъ о томъ, какъ онъ падалъ, какъ "погружался въ тину нечистую" -- и будетъ плакать, и насъ съ вами плакать заставитъ. Ну, а кто же не знаетъ этого?--
пріятно
На исповѣди плакать!..
Я въ дни моей юности, "когда легковѣренъ и молодъ я былъ", не мало слезъ пролилъ надъ красотой покаянія многихъ рыцарей;, ну, а теперь,-- жизнь, "перстами легкими, какъ сонъ", давно уже коснулась моихъ "зѣницъ",-- мнѣ стыдно немножко этихъ, пролитыхъ мною, слезъ... Да: я научился нѣсколько по иному расцѣнивать этотъ красивый, эффектный гримъ страданія, которое если и, бываетъ когда неподкрашеннымъ, искреннимъ, то развѣ только въ рѣдкія, исключительныя минуты, когда "насмѣшливый, внутренній голосъ" затягиваетъ "злую пѣсню свою" --
Покорись -- о, ничтожное племя!