-- О, да!
-- Ну, а потомъ -- не знаю право. Посмотримъ...
Всѣ занялись чаемъ.
Помню: всѣ говорили, смѣялись кругомъ... Но -- что, и -- о чемъ, не знаю, не помню, не слышалъ. Я былъ охваченъ какой-то сомнамбулой... Впечатлѣнія дня вдругъ обступили меня, и я утонулъ въ нихъ. Широко открытыми глазами я напряженно смотрѣлъ куда-то въ себя и былъ словно въ бреду... Иногда извнѣ до меня долеталъ надоѣдливо мѣшающій мнѣ чей-нибудь голосъ, который звалъ меня и назойливо о чемъ-нибудь спрашивалъ. Я просыпался, старался понять, что такое имъ надо, отвѣчалъ, и опять погружался въ свой фантастическій міръ, который тянулъ къ себѣ и засасывалъ... Я очнулся только тогда, когда всѣ (сразу, какъ-то) примолкли, и мы очутились въ просторной, большой комнатѣ, тамъ, гдѣ стоялъ и рояль...
Рояль былъ открытъ. Свѣчи горѣли. Костычовъ возился съ нотами, И Зина съ нимъ рядомъ... Въ кружевномъ, бѣломъ платьѣ, съ мягкими извивами черныхъ волосъ и этимъ бархатистымъ взглядомъ большихъ, черныхъ-черныхъ, какъ ночь, глазъ... Изящная, стройная, чарующая, близкая мнѣ и -- далекая...
Я смотрѣлъ на нее -- и стонущая мысль давила мнѣ грудь:
...Зачѣмъ не одна ты со мной? Зачѣмъ они всѣ, посторонніе, съ нами? Вѣдь, ты жъ для меня только будешь и пѣть, и жить, и двигaться, и думать свои милыя мысли... А они, всѣ эти ненужные намъ, будутъ здѣсь! Они будутъ и видѣть, и слышать тебя! Зачѣмъѣ Ты -- моя! Ты вся, вся моя!..
...Нѣтъ! не вся...-- тоскливо заныло во мнѣ вдругъ...
...Не вся? Но, развѣ жъ, это возможно! О, милая! Жизнь живется одинъ только разъ, и мы пропустимъ и даромъ загубимъ съ тобой эту возможность быть (и не напрасно быть!) молодыми и любящими? И все -- во имя чего-то, неправильно понятаго? Ты -- молодая, прекрасная, любящая...
Я вздрогнулъ и -- замеръ...