-- Такъ вотъ,-- продолжалъ онъ:-- этими соображеніями (вы ужъ простите, пожалуйста!) и способна смутить ваша импровизація... Я бы, знаете ли, на вашемъ мѣстѣ, изъ этого матеріала статейку соорудилъ: канунъ, дескать, XX-го столѣтія... Красиво бы вышло. Да! (виноватъ)... такъ вотъ -- объ этихъ эстетическихъ сторонахъ дѣла... Бѣда въ томъ, что подобнаго рода импровизаціи, сплошь и рядомъ, помимо декоративныхъ красотъ, которыми они всегда и исчерпываются, не даютъ ничего прикладного, практическаго. Ну, а повторяю -- нашъ братъ разночинецъ, люди "черной кости", плохо маракуютъ въ этихъ фейерверкахъ красивыхъ чувствъ и мыслей, какого бы высокаго давленія они тамъ ни были... Отдохнуть на подобнаго рода вещахъ (въ театрѣ, оперной залѣ) мы и не прочь; но жить съ этимъ громоздкимъ балластомъ, впустить эту шумиху въ свой обиходъ -- на это насъ и не хватитъ. Народъ-то мы больно грубо организованный! Мы все больше -- по части смѣты, системы, программы... Потому-то я васъ такъ назойливо и безпокоилъ по части прозы, то-есть -- конца и выхода. Видите ли, господинъ Абашевъ, больно ужъ доѣхали насъ, маленькихъ людей, всѣ эти аристократы чувства и мысли... Слишкомъ ужъ давно они мажутъ насъ по губамъ саломъ! Прошу простить мнѣ эту вульгарность. Сперва господа метафизики морочили и увлекали насъ великолѣпіемъ своихъ проблемъ. И мы, послѣ долгихъ скитаній по лабиринтамъ ихъ мудрствованій, приходили къ тому, что теперь, дескать, мы навѣрняка уже знаемъ, что ровно ничего не знаемъ... И красивые каламбуры эти не такъ-то легко намъ давались. Особенно, когда насъ сумѣли убѣдить въ томъ, что все, дескать, "что дѣйствительно -- то и разумно". Не вамъ стать пояснять, что намъ-то, людямъ "черной кости", вся эта "дѣйствительность" порядкомъ таки въѣхала въ спину... Вы вотъ, съ господиномъ Пушкинымъ, обижены тѣмъ, что поставлены въ непріятную необходимость -- созерцать, какъ посылаютъ къ Анчару "властнымъ взглядомъ", и -- попутно -- красиво негодуете и на себя, что и сами тоже никакъ не можете утерпѣть -- не послать... Ну, а мы видите ли, огорчены нѣсколько солиднѣе: мы совершали эти прогулки... Такъ-что намъ-то куда было обиднѣй, съ чужого голоса, стать говорить комплименты этой "разумной дѣйствительности"! И дальше. Одну бѣду сбыли -- другая на дворъ. Господа поэты заиграли на лирахъ... Ну, и не такъ-то, знаете ли легко было нами лапотникамъ, научился понимать тѣхъ, кому (съ ихъ же словъ) "и звѣздная книга ясна" и съ кѣмъ "говорила морская волна"... Ну, и понатужились, и не сразу, правда, а научились воспринимать эти мелодіи... Порядкомъ таки поизмаялись, пока кое-какъ, доползли на Олимпъ. Понять -- обида. Въ общемъ, сводилась вся эта музыка къ тому, что господамъ поэтамъ, съ ихъ же словъ, приличествуютъ -- наслажденія, звуки чудные и молитвы; а намъ, слушателямъ,-- "бичи, темницы, топоры"... Обидно, знаете... Этого добра у насъ и дома -- не занимать стать: незачѣмъ и на Олимпъ было тащиться! А тутъ вотъ -- и опять горе: господа моралисты появились... И тоже: слушаешь ихъ -- какъ съ горы летишь... духъ даже захватываетъ! А на повѣрку выходитъ опять: сказка конца не имѣетъ...

-- А что, сударь...-- смѣялся, слушая его Сагинъ:-- васъ, поди, легко и утѣшитъ? Въ самомъ дѣлѣ: что бы, всѣхъ этихъ философовъ,.поэтовъ и моралистовъ -- на смарку, а? Вамъ -- какъ? эта мысль не улыбается?..

-- А, что жъ! По адресу господъ эстетовъ, она и не новая, кстати... Тотъ же Платонъ... Остроумный былъ человѣкъ! Онъ, какъ это извѣстно и вамъ, господинъ Сагинъ, рекомендовалъ -- увѣнчанъ цвѣтами всѣхъ этихъ филигранныхъ господъ, потомъ и -- честь имѣемъ, дескать, вамъ кланяться! Бѣлый свѣтъ, дескать, не клиномъ сошелся...

-- Слушайте: неужели вы это серьезно?-- возмутилась Зина.

-- Серьезно, Зинаида Аркадьевна. Народъ-то, знаете, больно стѣснительный! Въ нашъ вѣкъ прозаическихъ и трезвыхъ задачъ -- больно ужъ не по-двору они намъ... Помилуйте! Себѣ дороже стоитъ. вѣдь, съ этими господами только нервы развинчивать, да плодить неврастениковъ... А намъ нужны здоровыя и стальныя души. Поменьше музыкальности и декламаціи и побольше дѣла и воли... Господина Абашева, вонъ, шокируетъ одна уже мысль о томъ, что эффектный плащъ Гамлета мыши давно источили: въ драпировкахъ плаща его притаилась, дескать, стѣнъ вѣка сего"! Одна, фраза чего стоитъ! Ну, а я полагаю, что все это -- романтизмъ и декламація. Все это -- герценовщина... Вотъ, еще артистъ-виртуозъ былъ! Безъ закаченныхъ вверхъ глазъ и словечка не скажетъ. Не дать, не взять -- второе изданіе пророка Іереміи! Ему бы на скрипкѣ играть, или мелодекламаціей заняться, а онъ (дернула же нелегкая!) въ ряды публицистовъ втесался...

-- Вы, конечно, марксистъ, господинъ Крыгинъ?-- спросилъ его Сагинъ.

-- Да, я ученикъ и поклонникъ Маркса.

-- Это и видно. А что касается Герцена -- такъ отъ сокрушительной силы слова этого величайшаго мыслителя и борца нашего времени васъ не спасутъ даже и Марксы. И если бы вы внимательнѣй читали Герцена, вы не съ такимъ бы апломбомъ излагали сейчасъ ваши мысли...

-- Вы полагаете?-- огрызнулся тотъ.

-- Не полагаю, а увѣренъ въ этомъ,-- спокойно отвѣтилъ Сагинъ.-- Вѣдь, тотъ же Герценъ предвидѣлъ все то, что вы сейчасъ говорили. И для него это было простой логикой фактовъ. Для Герцена ясно было то, что дальнѣйшей ступенью нашей цивилизаціи будетъ -- народное государство, къ которому мы перейдемъ черезъ разгромъ и крушеніе европейской цивилизаціи. И упадокъ этой, послѣдней, для него очевиденъ и ясенъ. Онъ демонстрируетъ это на двухъ-трехъ примѣрахъ, заливая ихъ свѣтомъ своей геніальной мысли... О, не однихъ моралистовъ, поэтовъ, художниковъ, но и мыслителей даже растопчетъ (и ужъ растаптываетъ!..) сапогъ разночинца!.. Все это будетъ смято, стерто и сметено этимъ страшнымъ движеніемъ впередъ -- по дорогѣ къ загадочному нашему "завтра"... И, повторяю, Герценъ оправдываетъ все это, какъ нѣчто непредотвратимое, какъ ближайшую стадію соціальной эволюціи... Онъ съ грустью стоитъ у изголовья неизлѣчимо больного, и знаетъ, что предотвратить его смерти нельзя. И больной этотъ дорогъ ему. Но, что дѣлать! Герценъ нетѣшитъ себя пріятною ложью,-- и смѣло Смотритъ въ глаза страшной истинѣ. И истина эта -- смерть...