Я судорожно прижималъ ее къ себѣ и покрывалъ поцѣлуями...
-- Постой!-- сказала она -- и, отстранившись, зорко всмотрѣлась въ меня.-- Ты измѣнился. Ты исхудалъ. Какъ ты себя чувствуешь? Ты (правда это?) просто былъ боленъ -- да? У тебя была инфлюэнца -- да?-- недовѣрчиво вперялись въ меня прекрасные, черные глаза Зины...
Я могъ солгать ей въ письмѣ, или ночью, не видя ее,-- не видя этихъ встревоженныхъ, чудныхъ глазъ,-- но сейчасъ, глядя въ эти бархатистые глаза Зины, я могъ сказать только правду...
-- Я дрался на дуэли, милая, отстаивая свое право на счастье -- и былъ раненъ.
Зина поблѣднѣла, какъ мраморъ.
-- И ты смѣлъ это сдѣлать! И потомъ, раненый, смѣлъ не сказать мнѣ объ этомъ!? Ты могъ умереть -- и я бы не знала... О, это слишкомъ жестоко, Абашевъ!-- и она прижалась ко мнѣ и заплакала, сдерживая рыданія и сиротливо, по-дѣтски, вздрагивая плечами.-- И братъ... и онъ -- тоже! Онъ никогда мнѣ не лгалъ... Зачѣмъ такъ? Я никогда-никогда не прощу ему этого.
-- Но, Зина! онъ не имѣлъ права сказать: это не его была тайна. И -- я... Мы не хотѣли тебя безпокоить. И, видишь, мы были правы: я здоровъ, все прошло, и я вотъ -- обнимаю и цѣлую тебя...
Великолѣпные глаза женщины искрились слезами... И эта женщина, и эти глаза, и эти слезы,-- все это было мое! Я дрожалъ отъ восторга... Бѣлоснѣжныя крылья счастья -- они осѣняли меня... и -- "Мгновенье, прекрасно ты! Продлись, постой!" -- восторженно воскликнулъ я.-- О, Зина! кто разъ испыталъ и пережилъ такія минуты, тому ничего ужъ не страшно: судьба уже расплатилась съ нимъ... брилліантами женскихъ слезъ... А тамъ --
...готовь мнѣ цѣпь плѣненья,
Земля, разверзнись подо мной!...