И вотъ -- завтра къ этимъ вдвойнѣ обобраннымъ я буду стучать въ дверь... И я боюсь опять того же самаго, чего боялся когда-то ребенкомъ,-- боюсь встрѣтиться съ ними глазами... Я всегда о нихъ думалъ, наблюдалъ ихъ, читалъ о нихъ; сталкиваясь съ ними, говорилъ и шутилъ съ ними; но никогда не встрѣчался съ ними глазами...
И вотъ -- завтра...
Жутко Аркадій!
Абашевъ.
CXLIX.
Рано -- солнце еще не всходило -- мы съ Иваномъ Родіоновичемъ тронулись въ путь. Морозило. Небо слабо алѣло на юго-востокѣ, и пурпуромъ заливало неподвижно застывшую (какъ-разъ надъ горизонтомъ) курчавую тучку. Ярко дрожали лучистыя зимнія звѣзды, словно, торспясь о чемъ-то успѣть досказать отлетающей ночи... Розоватая снѣжная пыль вилась изъ-подъ ногъ пристяжныхъ и -- дымкой ложилась на бархатистыя крылья саней. Морозъ визжалъ подъ санями. А небо все больше и больше заливалось краской зари...
Проѣхавъ верстъ семь, мы поднялись на высокій бугоръ, съ котораго открывался видъ на село, куда мы сейчасъ направлялись. Оно проснулось уже -- и курилось дымками, которые загибаясь въ одну сторону, медленно тянулись по розоватому небу...
Это --
Я туманомъ сѣдымъ
Заморожу дымъ: