Я всталъ и направился въ хуторъ. Онъ былъ тутъ же сбоку -- въ лѣсу. Разбудивъ тамъ табунщика и пославъ его верхомъ на усадьбу съ наказомъ: прислать пилу и работниковъ, а за мной, экипажъ,-- я снова направился къ дубу.

Темно было такъ, какъ это бываетъ передъ восходомъ луны, и трепетное зарево пожара далеко разливалось по лѣсу, заставляя отступать передъ собой густую, непроницаемую тьму ночи, которая, съ боковъ, сверху "глядѣла сотней черныхъ глазъ"... И развѣ, это лѣсъ былъ? Это былъ храмъ, чертогъ, фантастическій залъ, съ уходящими во всѣ стороны перспективами розоватыхъ колоннъ, которыя подпирали собой ярко-зеленую, ажурную крышу. Тихо было. И вкрадчиво смѣялась чему-то вода, роняя куда-то внизъ рубины, топазы, опалы, сапфиры -- груду драгоцѣнныхъ камней, во что превращалась вода, сбѣгая по жолобу...

А огненная змѣя все еще судорожно билась въ мощныхъ объятіяхъ гиганта-дерева и, извиваясь, ползла и ползла вверхъ... А золотистыя точки пчелъ все еще растерянно летали вокругъ огня, мѣшяясь съ каскадами брызжущихъ искръ...

Грустные гортанные звуки неожиданно упали надъ лѣсомъ...

Я поднялъ голову -- и тамъ, въ непроницаемой безднѣ неба, слабо зарисовывалась и нѣжно розовѣла пролетающая станица дикихъ гусей. Она разбила и спутала свой треугольникъ и тихо кружилась на мѣстѣ надъ самымъ огнемъ, и роняла гортанные, рѣдкіе звуки... Но, вотъ, сдѣлавъ два-три крутыхъ залета, станица двинулась съ мѣста и, медленно вытянувъ и распластавъ гибкія, трепетныя цѣпи тѣлъ (одну -- короткую въ два-три звена, другую,-- длинную), она, остріемъ треугольника, стала вдаваться въ высь и въ глубь неба и, все еще перекликаясь и, словно, прощаясь и съ лѣсомъ, и съ зеркаломъ знакомаго ей, вѣроятно, пруда мало-по-малу растаяла и задернулась пологомъ ночи...

...Ка-га... ка-га...-- слабо звучало надъ лѣсомъ.

..."Какъ все это красиво! И какая это полная аналогія нашей, людской жизни. О, да. Мы такъ же вотъ, какъ и этотъ дубъ, долго и безмятежно живемъ спокойной, растительной жизнью -- и рады, и счастливы; а потомъ, мало-по-малу, время-червякъ выѣстъ дупло въ насъ, которое скрыто пока и незамѣтно, но, все-равно, мы-то знаемъ и чувствуемъ это -- оно есть въ насъ... И мы рады наполнить его мелкими, вздорными радостями, сладкими сотами меда. И мы рады случаю,-- этимъ вѣчно-летающимъ пчеламъ,-- который тащитъ къ намъ медъ... А потомъ -- тотъ же случай принесетъ намъ извнѣ и заронитъ въ насъ искру огня -- и пламя страсти охватитъ насъ сразу пожаромъ... и нѣтъ ни меда, ни пчелъ, и наши мечты, наши недавнія грезы о счастьѣ, какъ эта станица птицъ, улетаютъ отъ насъ, и мы остаемся одни. А тамъ -- и финалъ пьесы: зубастая пила смерти коснется насъ -- и... занавѣсъ падаетъ, роль сыграна... Какая роль? зачѣмъ? кому это нужно?-- А такъ-таки: никакая, и низачѣмъ, никому и не на-чортъ это не нужно... Такъ, просто: былъ и -- нѣтъ тебя.-Жизнь, вѣдь,-- ритмъ, движеніе, процессъ; ну, и т. д... И ты -- одинъ изъ моментовъ движенія и ритма"...

-- Не любишь?-- вспомнился мнѣ полный сарказма вопросъ ямщика, обращенны2 имъ къ лошади которую онъ передъ этимъ только-что вытянулъ больно кнутомъ,-- вопросъ, обидный особенно тѣмъ, что онъ былъ преднамѣренный: онъ заканчивалъ строфу стихотворнаго "говорка-причета", такъ что, пожалуй, и самый ударъ кнута являлся необходимымъ прецедентомъ вопроса -- надо же, вѣдь, было спросить это красивое: "не любишь?"...

..."Да. Мы, люди, немножко мнимъ о себѣ, и потому очень не любимъ сознаться въ томъ, что мы -- ничто. Это -- тотъ же ударъ кнута для насъ. Какъ, дескать, такъ-таки -- и ничто? Насъ обижаетъ это. Мы алчемъ возмездія и алчемъ наградъ. Мы очень не любимъ быть незамѣтныіми. Накажи насъ, или милуй, но только замѣть насъ. Вѣдь, нѣтъ горше обиды, какъ если мы шутимъ, и никто не смѣется, мы говоримъ дерзости, и никто не обижается ими. А олимпіецъ-природа такъ именно и поступаетъ съ нами: не гнѣвается и не смѣется она, не караетъ, не милуетъ, а просто ритмуетъ: былъ -- нѣту, и опять, и опять, и такъ безъ конца...-- Не любишь?"...

-----