-- Ну, Павлычъ,-- сказалъ Иванъ Родіоновичъ:-- трогай, малушка, дальше, Найдешь гдѣ избу и дворъ попригляднѣй -- тамъ и притулись пока...
Я сбросилъ доху и въ новомъ своемъ полушубкѣ направился къ хатѣ...
-- Господи благослови!-- буркнулъ сзади мой спутникъ.
Шагнувъ черезъ высокій порогъ въ сѣни, я отворилъ дверь и, сильно пригнувшись, вступилъ въ избу. Душный воздухъ, съ примѣсью гари и кислой капусты, шибнулъ намъ въ лицо. Мелькнули фигуры людей. Кто-то метнулся по хатѣ; кто-то вспрыгнулъ на печь... Тусклый свѣтъ крохотныхъ оконъ, въ квадратныя дыры которыхъ зима выставляла свою косматую бороду (такъ сильно наросъ снѣгъ на всѣхъ стеклахъ), скупо освѣщалъ все жило. Было тѣсно и душно. Въ устье затопленной печи выбивалъ лиловатый, курчавый дымокъ, и стоящая напротивъ огня баба съ ухватомъ казалась огненно-красной. Она удивленно уставилась на насъ и -- молчала (что, дескать, за люди?). Тотъ же вопросъ былъ написанъ и на замаранныхъ личикахъ трехъ бѣлоголовыхъ ребятокъ, которые ютились на печкѣ...
-- Здравствуй, тетка!-- сказалъ я.
-- Здравствуй, батюшка.
-- Хозяинъ дома?
-- Нѣту-ти...
-- Гдѣ жъ онъ?
-- Да вышелъ куда-то. Какъ на-пропасть! Нуженъ, чай?