-- Ну, вотъ, мы и впишемъ его...
-- Впиши, милый, впиши!
-- Ну, какъ, тетка,-- хлѣбъ есть?
-- Гдѣ жъ его, батюшка, взять-то! Нѣту-ти. Зерна -- и того, милый, нѣтъ! Хоть самъ, дойди, глянь...
-- Иванъ Родіоновичъ, идите -- посмотрите.
-- Штожъ, што жъ, сударикъ; подь, милый, глянь...-- засуетилась баба, зашагавъ быстро къ двери...
Ушли. Я остался одинъ. Только съ печки на меня удивленно глядѣли голубые глазенки троихъ ребятокъ. Одному изъ нихъ,-- самому маленькому,-- стало страшно безъ матери, лицомъ къ лицу съ чужимъ и невѣдомымъ ему человѣкомъ,-- онъ шумно вздохнулъ и заплакалъ, закрывъ пухлое личико грязными ручонками...
Старшій братишка сталъ ободрять его (видимо, и самъ не особенно довѣряя мнѣ):
-- Чаво ты, Федюшка? Онъ -- ничаво: трогать не будетъ. Посидитъ-посидитъ и уйдетъ...
Вошла мать. При видѣ ея, малышъ успокоился (не дастъ, молъ!).