Часъ спустя, въ избу вошли: староста -- бородатый, русый, статный мужикъ, среднихъ лѣтъ, и сельскій писарь -- красивый брюнетъ, съ мягкимъ выраженіемъ большихъ, умныхъ, карихъ глазъ. Его кто-то окликнулъ сзади,-- и я узналъ его имя. Его звали Ильичъ.
-- Ильичъ,-- обратился къ нему я:-- вы писали подворный списокъ?
-- Такъ точно,-- я.
-- Слушайте. Я не имѣю времени его провѣрить теперь, да и вообще -- провѣрять теперь уже некогда (пора выдавать); такъ что всѣ ошибки вашего списка,-- а онѣ вѣроятно есть,-- придется исправить при первой же выдачѣ хлѣба. Вы явитесь вмѣстѣ съ подводами, по моему вызову на мѣсто, и поможете мнѣ исправить ваши ошибки...
-- Слушаю-съ. Только врядъ ли тамъ есть ошибки. А впрочемъ, какъ знать, не заручусь! Гляди -- и обмахнулся какъ...
...Экая милая личность!-- подумалось мнѣ, глядя на это красивое и рѣдко-симпатичное лицо, и слушая его ровный и ласковый голосъ, съ мягкими грудными нотами.-- Какая уравновѣшенность и гармоничность душевная чувствуется за этимъ милымъ лицомъ... Интересно было бы знать, какъ слушаетъ онъ похоронный звонъ (а онъ, вѣроятно, умѣетъ дѣлать и это), и какъ бы это отнесся онъ къ "псковскому оброку" Пушкина, и противоположенію Венеры Милосской принципамъ 89-го года... Да, интересно бы...-- усмѣхнулся я.
А сходка все еще шумѣла за окнами,-- и въ хату къ намъ все еще доносился немолчный гулъ ея голосовъ, съ рѣзкими выкриками, то -- ругани, то -- названной фамиліи...
-- Староста! или -- поторопи ихъ...
Тотъ вышелъ, но сейчасъ же вернулся...
-- Что?