-- О-го...-- отозвалось эхо въ лѣсу.
Дерево-факелъ вздрогнуло, хрустнуло въ корнѣ, замедлило было вначалѣ и, вдругъ, словно, рѣшившись, посвистывая вѣтвями и сыпля искрами, ринулось въ воду...
Трескъ сучьевъ, короткій всплескъ воды -- и стало тихо, темно. Въ водѣ что-то шипѣло, дымилось... Это -- и была смерть.
Даже вода перестала смѣяться,-- она колыхалась бугристою зыбью и стала вдругъ серебристо-чешуйчатой, и я тутъ только замѣтилъ, что надъ лѣсомъ взошла ужъ луна и натянула между деревьевъ косыя, зыбкія струны, мелодію которыхъ я не могъ уловить своимъ ухомъ,-- я только видѣлъ ее...
-----
Выбравшись изъ лѣса, изъ этого пестраго царства трепетныхъ тѣней, которыя рябили въ глазахъ и, словно паутиной, путали нашъ экипажъ, лошадей и все обрывались и разступались предъ нами, мы сразу вступили въ ровный, серебристо-матовый сумракъ ночи, тихой, прохладной и немножко грустной, какъ это бываетъ только осенью.
-- Свѣтло: я погашу фонари,-- сказала Саша -- и, гибко скользнувъ на проножку коляски, она погасила фонарь съ своей стороны и, поколебавшись немного (ей было неловко касаться меня), потянулась къ другому...
Сдѣлай она это просто, не колеблись она -- и я, можетъ быть, не замѣтилъ бы этой волнующей близости (такъ, иногда, умная кошка, тихо и не спѣша, идетъ мимо собакъ -- и ничего; но -- ощетинься она и сдѣлай движенье бѣжать -- вся стая ринется вслѣдъ...) -- такъ точно и здѣсь: нервы мои отозвались...
-- Вы упадете,-- сказалъ я.
И это -- было предлогомъ обнять Сашу, тонкая и гибкая талія которой гнулась, какъ трость. Саша волновалась, торопилась -- и невдругъ погасила фонарь...