...Молодецъ!-- подумалось мнѣ -- и я заглянулъ въ списокъ...
Да,-- тамъ значилось: отцу -- 48 лѣтъ; сыновьямъ: 30,-- 27,-- 25; женамъ ихъ 31,-- 25,-- 20, а женѣ большака (то-есть рыжаго) -- 19! Всей семьи было 22 человѣка.
...Молодецъ!-- снова подумалось мнѣ.-- Какая сила, живучесть...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И опять (запнувшись на эпизодѣ съ "рыжимъ"), работа легла въ берега прежняго ритма. Это былъ сплошной потокъ бородатыхъ -- молодыхъ и старыхъ -- лицъ, съ вереницей косматыхъ сморенныхъ клячъ гнѣдыхъ вороныхъ, чалыхъ пѣгихъ и вовсе бѣлыхъ съ "гречихой" коричневыхъ пятенъ, говорящихъ о старости. Милыя и добрыя морды этихъ кроткихъ живoтныхъ, неразлучныхъ друзей и помощниковъ своихъ голодныхъ и нищихъ властелиновъ были особенно жалки: ихъ было просто жаль, внѣ всякихъ "рефлексій",-- онѣ, не зажигаютъ въ груди пожаромъ совѣсти, и чувство жалости къ нимъ не куталось въ темныя складки плаща блѣднолицаго пшеница...
Я никогда не могъ безъ содраганія душевнаго видѣть худую крестьянскую лошадь: рядомъ съ ней я вижу всегда страшный образъ Гольбаха -- скелетъ, который гонитъ кнутомъ по пашнѣ костлявyю, голодную лошадь, а за плугомъ -- понуро шагаетъ угрюмая фигура крестьянина...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Ваше благородіе, а ваше благородіе!-- говорилъ мнѣ бодрый старикъ, съ завитками курчавыхъ волосъ изъ-подъ шапки, опоясанный на четверть ниже таліи по короткому полушубку ("для легкости"), съ рукавицей за поясомъ, увѣренно стоя на вывернутыхъ ногахъ, обутыхъ въ огромные лапти.-- У меня, вишь, двѣ душки пропущены... Всѣхъ-то насъ: я, то-есть, съ старухой; да трое внучатъ; да солдатка съ груднымъ... Два сына-то съ бабами -- тѣ не "пособные". А на насъ семерыхъ есть положеніе; дать, напримѣръ... Мекаю: солдатку съ груднымъ обмахнулись вписать. Ну-ка, глянь!-- указалъ онъ на списокъ.
-- Да: солдатки съ груднымъ у меня нѣтъ. Какъ звать ее?
-- Внученка-то -- Федька...