-- Развѣ бъ мы стали лѣзть въ глаза, коли бъ...
-- Знаешь, чай, годъ какой...
-- Обезживотили...
Окружили они меня со всѣхъ сторонъ, обнаживъ головы...
-- Во-первыхъ -- надѣньте ваши шапки. Иначе -- я и говорить съ вами не стану. А во-вторыхъ -- поймите меня: я не могу васъ вписать. Списки ваши провѣрены вмѣстѣ съ вашими выборными. И имъ было лучше знать: кому давать, кому нѣтъ. И разъ ужъ отказано -- значитъ, есть и причины на это. Тѣсно вамъ? Но, кто же не знаетъ объ этомъ! У насъ такой годъ, что тѣсно всякому,-- даже и богатому. И даютъ только тому, кому не за что взяться. Да и наконецъ: я знаю, что среди васъ ходятъ слухи, что хлѣбъ даровой. Вы и домогаетесь... Но, божусь вамъ, что это неправда: его даютъ взаймы, и его придется вернуть...
-- А что жъ, и вернемъ! Другимъ даешь, кому и вѣрить нельзя; а мы-то (слава Тѣ, Господи!): есть -- подо что!..
...Наивно!-- усмѣхнулся я про себя на послѣднюю фразу.-- Не дамъ!-- сухо сказалъ я вслухъ, направляясь къ санямъ...
Одинъ изъ крестьянъ, молодой и безбородый, съ болѣзненнымъ, худымъ лицомъ и впалой грудью, не отставалъ все и шелъ за мною...
-- Не откажи, сдѣлай милость! И почему только не вписали меня -- и ума не приложу!
-- Зачѣмъ ты говоришь неправду? Ты знаешь.