Помню: подъ ритмическій стукъ и ропотъ колесъ вагона, я упрямо твердилъ одну фразу:
Осени мертвой цвѣты запоздалые...
Я зналъ: это мой невидимый кротъ-мысль (тамъ гдѣ то -- подъ порогомъ сознанія), упорно и не пеpеставая, дѣлалъ свое дѣло -- свершилъ мой мозгъ и, нѣтъ-нѣтъ, давалъ и о себѣ знать, посылая ко мнѣ свои телеграммы-символы... Объяснялся онъ больше рифмовано, скупо лаконизируя свои откровенія. Но я умѣлъ понимать его. Иногда онъ на экранъ моихъ представленій бросалъ и пластическій образъ. И опять-таки -- я сразу смекалъ, о чемъ у насъ идетъ рѣчь. Напримѣръ. Меня очень долго сопровождала одна (не помню я -- гдѣ) видѣнная мною картина. Буря на морѣ. Даль закутана темными тучами. Въ кипящихъ бурунахъ берега торчитъ остовъ корабля, осѣвшаго косо на рифъ. Кругомъ -- высокіе гребни яростно взброшенныхъ волнъ... Все полно ужаса, мрака и смерти... И въ расщелину черныхъ тучъ -- несмѣло пробивается снопъ яркаго свѣта. Это -- проглянуло солнце. И запоздалый этотъ эффектъ только ярче еще и обиднѣй подчеркиваетъ полную безнадежность положенія. Все уже сдѣлано...
Я усмѣхнулся. Я понялъ пластическій намекъ своего друга. Онъ билъ въ ту же точку: онъ демонстрировалъ снова (въ иной только формѣ) тѣ, же --
Осени мертвой цвѣты запоздалые...
CLXXIV.
Прошло два мѣсяца.
Опять наступала весна. Опять сверкающіе ручьи "будили сонный брегъ", а водопады -- "трясли свои сѣдыя бороды"...
Но картина весны меня не затрагивала. Она шла мимо меня. И мое настроеніе оставалось все тѣмъ же. И часто тревожные глаза Саши вопросительно вперялись въ меня... Вопрошали меня (но -- осторожно, украдкой) и другіе глаза... А я отмалчивался; а иногда -- удачнымъ каламбуромъ отвлекалъ ихъ вниманіе въ сторону...
Я аккуратно и очень внимательно дѣлалъ свое "недоброе, но благоразумное" дѣло -- разъѣзжалъ по участку и руководилъ раздачей хлѣба въ своемъ попечительствѣ; и не разъ замѣчалъ, что лучше всего мнѣ бывало тогда, когда я садился въ широкія троечныя сани -- и меня окружала равнина снѣговъ... Облака, небо, синія дали, перелѣски, уходящія въ даль ракиты большихъ дорогъ,-- все это умиротворяло меня, не мѣшало, мнѣ думать и не стѣсняло меня. Все это жило своей собственною жизнью, и часто бывало такъ же задумчиво, грустно, и тоже -- казалось -- что-то рѣшало... Рѣшалъ и я. И здѣсь -- "глядя задумчиво въ небо широкое" -- мнѣ все казалось понятно и просто. Въ самомъ дѣлѣ. Извѣстное соотношеніе силъ и пульсирующихъ у меня стимуловъ, независимо отъ меня, тамъ -- гдѣ-то, въ тайникахъ моего сознанія, взвѣшивали какую-то тяжесть... Вѣсы колебались, и кто-то мѣнялъ гири, измѣнялъ соотношенія -- а они накренялись туда и сюда -- и тяжесть не взвѣшивалась... Я наблюдалъ и дешифрировалъ лаконическіе символы, которыми снабжалъ меня мой другъ-кротъ, и до нѣкоторой степени бывалъ всегда въ курсѣ дѣла...