Сагинъ хотѣлъ ужъ итти, но я задержалъ его:
-- Нѣтъ, нѣтъ! Не уходи отъ меня: рано,-- сказалъ я.-- Я все-равно не усну...
Мнѣ не хотѣлось быть одному. Скучно мнѣ было...
Случайно я вспомнилъ о Кротовѣ -- и мы разговорились...
-- Странная личность!-- сказалъ я.-- Я вотъ и знаю его, и давно, а все -- не могу его взять цѣликомъ. Онъ такъ своеобразенъ и всегда неожиданъ. Въ душѣ его многое бродитъ... И странно: онъ выглядитъ юродивымъ, подвижникомъ, почти святымъ; и въ тоже время (я въ этомъ увѣренъ) въ нужную минуту у него не дрогнетъ рука -- и онъ спокойно свершитъ то, чего мы съ тобой сдѣлать не можемъ...
-- Да, парень своеобразный. Передъ отъѣздомъ къ тебѣ, онъ былъ у меня. И знаешь, о чемъ мы съ нимъ толковали? То-есть -- онъ. Я только слушалъ. О томъ, что всѣ люди вообще -- геніальны. И что только сознательные процессы нашей мысли, которые поработили насъ,-- только они и накладываютъ на наши безграничныя способности внѣшнія путы. А въ сущности -- мы-де все можемъ, Главные фонды нашего мозга лежатъ подъ порогомъ сознанія, и только въ минуты нашей индифферентности -- во снѣ въ бреду и во время болѣзни -- они выступаютъ наружу, и мы дорастаемъ до генія... Онъ это своеобразно доказываетъ. Ссылаясь, напримѣръ, на извѣстный случай, который приводитъ Шарко,-- когда безграмотная женщина (кухарка) заговорила вдругъ по-еврейски, латински и гречески, цитируя цѣлыя страницы изъ классиковъ (что объяснялось тѣмъ, что она когда-то служила кухаркой у ученаго раввина, который имѣлъ привычку читать вслухъ по ночамъ, и она -- помѣщаясь въ сосѣдней комнатѣ -- слышала это),-- онъ утверждаетъ, что память наша вообще геніальна, и что мы помнимъ все, что мы видѣли, слышали, читали и думали. Помнимъ всѣ нами прочитанныя книги, до запятой включительно; всѣ бѣгло просмотрѣнныя нами газеты. И что мы только не можемъ оперировать всѣмъ этимъ колоссальнымъ матеріаломъ нашихъ воспріятій, и потому-де это все такъ, что все это лежитъ подъ тонкой скорлупой нашего укороченнаго и близорукаго сознанія. Но стоитъ-де тойже болѣзни надавить на эту непрочную внѣшнюю оболочку -- и мертвые фонды нашихъ скрытыхъ душевныхъ подваловъ выступаютъ наружу... Онъ приводитъ въ примѣръ мысль Достоевскаго о томъ, что во снѣ-де мы видимъ такія художественныя картины, съ такими подробностями и нюансами, что и Левъ-де Толстой не придумаетъ. И выводитъ отсюда, что всѣ мы геніальные художники. Демонстрируя извѣстную способность лунатиковъ взбираться на крыши и ходить по узкимъ карнизамъ громадно-высокихъ зданій, то есть -- продѣлывать то, что наяву не по плечу и гимнасту,-- онъ оттѣняетъ и эту нашу способность. Остроумно ссылаясь и на то, что -- мы-де вотъ съ вами бесѣдуемъ, мимируемъ, держимъ паузы, тонируемъ фразы -- и все намъ дается легко; но -- запиши мы наши монологи и заставь мы ихъ кого-нибудь повторить, и нужны уже будутъ исключительныя изобразительныя способности актера, чтобы до нѣкоторой степени только приблизиться къ намъ -- простымъ людямъ, которымъ на этотъ разъ уступитъ и самъ-де Сальвини...Что все-де искусство актера въ томъ и лежитъ, чтобы сознательно продѣлывать то, что всякій изъ насъ (и безо всякихъ усилій) продѣлываетъ каждую минуту. И -- такъ далѣе... Для него ошибка Ломброзо вся въ томъ, что онъ, ставя въ параллель геніальность и помѣшательство, не понялъ того, что дѣло не въ помѣшательствѣ (это уже дефектъ), а -- въ той индифферентности нашего сознанія, которая лежитъ передъ нами первой ступенью къ неизмѣримому подъему нашей личности вверхъ то безконечнымъ ступенямъ нашего совершенствованія. И что геніальность наша -- это только одна изъ промежуточныхъ ступеней, доступныхъ намъ и теперь... И выводъ изъ всѣхъ этихъ соображеній для Кротова тотъ, что всѣ мы -- геніи въ потенціальномъ состояніи. И что если эти способности наши и не проявляются, то не потому, что мы якобы не можемъ, а потому, что не умѣемъ... И что вся цѣль нашего приспособленія, въ томъ и заключается (и ни въ чемъ больше), какъ -- въ умѣніи призвать къ дѣлу эти мертвые фонды нашихъ дремлющихъ силъ...
-- Какъ я узнаю въ этомъ Кротова! И какъ трогательна эта попытка открыть дверь въ вѣчность -- къ безграничной способности совершенствованія, положивъ подъ ноги человѣка пороги этой незнающей конца лѣстницы, на которой сама геніальность даже занимаетъ скромное мѣсто одной изъ промежуточныхъ ступеней... И мысль эта, одѣтая въ рубище, шагаетъ въ истоптанныхъ, рыжихъ сапогахъ по безконечнымъ русскимъ проселкамъ и задумчиво глядитъ зеленоватыми глазами ящерицы... Герценъ, помнится, въ своемъ письмѣ къ Мишле говоритъ объ этихъ глазахъ: "Варвары споконъ вѣка отличались тонкимъ зрѣніемъ; намъ Геродотъ дѣлаетъ честь, говоря, что у насъ глаза ящерицы"...
-- Да, и одинъ изъ этихъ "варваровъ" -- Кротовъ. Я такъ теперь и буду звать его,-- сказалъ Сагинъ:-- человѣкъ съ глазами ящерицы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Утромъ Сагинъ проводилъ меня на вокзалъ.