-- О нѣтъ; я пойду!-- и она отворила дверь и -- вошла...
Трупъ Саши все также упорно, внимательно и строго вперялся во что-то глазами. И также лaсково, задорно и счастливо смотрѣло живое лицо съ полотна...
-- Зачѣмъ онѣ вмѣстѣ!-- замѣтила вдругъ Зина картину.-- Зачѣмъ не закрыли вотъ эту? Вѣдь, это жестоко! О, бѣдная...
Зина склонилась надъ мертвой, хотѣла взятъ ея: руку -- и вскрикнула. Трупъ не давалъ ей руки: онъ -- гибко положенный -- сталъ неподвиженъ, какъ камень, застывъ въ своей позѣ.
Зина встала предъ нимъ на колѣна.
-- Прости меня, Саша! Я такъ предъ тобой виновата... Я не вѣрила въ любовь твою. Я -- ревновала. Я считала тебя недостойной его... Я не знала тебя. Прости меня, страдалица, мученица! Я... я такъ же несчастна, какъ ты; даже больше... (голосъ Зины сорвался).-- Прости!-- и она прильнула вдругъ къ ней и -- охвативъ руками мертвую голову той -- поцѣловала ея сомкнутыя губы.
-- Холодная, жесткая ты!-- шептала она, склонившись надъ ней.--
Ты не слышишь... Спокойные, прекрасные глаза той смотрѣли мимо...
А съ полотна на эту группу, смѣясь чему-то, ласково и кротко, смотрѣла живая, красивая женщина...
-- Не слышитъ...-- и Зина встала, и заплаканное лицо ея обернулось къ картинѣ.