Это было большое, четырехъ-аршинное полотно, немножко потянутое вверхъ. Его обижало отсутствіе рамы. Но это -- только въ первый моментъ такъ. Я пересталъ замѣчать это...
Въ чистомъ, прозрачномъ утреннемъ воздухѣ, еще влажномъ и вѣющемъ холодкомъ растаявшихъ тѣней ночи, рѣзко вырисовывались воздушныя и, словно, омытыя линіи иззубреннаго отрога утеса. Онъ выступалъ изъ картины и уходилъ къ небу. За нимъ и вокругъ ниспадала бездна. Невидимая, она сразу чувствовалась. Она была подъ ногами... На утесѣ -- задумчиво приткнулась фигура Падшаго Ангела. Онъ былъ въ полуооборотъ къ зрителю. Онъ созерцалъ вновь созданный міръ; и лицо Его, покрытое тѣнью отъ вскинутой кверху руки (Ему немножко мѣшаетъ солнце), полно было насмѣшливой грусти. Онъ о чемъ-то груститъ, и надъ чѣмъ-то смѣется. Къ кому и къ чему обращены были и эта грусть, и этотъ готовый, казалось, сорваться сарказмъ искривленной улыбки? Орлиные глаза Люцифера пронзаютъ пространство. Онъ не просто смотритъ,-- Онъ провидитъ...
Передъ Нимъ легла необъятная картина міра:-- земля, море, горы; серебристыя излучины рѣкъ; щетинистые ковры лѣсовъ; города; села, которые то уходили вдаль, то подступали ближе, скользили по скатамъ равнинъ къ берегу моря и искрились, дрожа золотыми лучами тающихъ въ небѣ крестовъ...
И вотъ -- къ одному-то изъ этихъ крестовъ и приковался орлиный взглядъ Люцифера... Сухое, рѣзко-очерченное, покрытое тѣнью лицо Его было страшно въ своей геніальности и великолѣпно въ своей неземной красотѣ. Оно тянуло къ себѣ и пугало. Оно смѣялось -- и мурашки озноба ползли по спинѣ и рукамъ, и холодѣло лицо, и корни волосъ шевелились у васъ и, словно, вползали въ черепъ...
-- Это,-- началъ тихо Сагинъ:-- это -- первый визитъ Его къ намъ. Онъ снизошелъ до того, чтобы сойти посмотрѣть на эту -- одну изъ безконечныхъ варіацій основной мелодіи творчества Того, противъ Кого Онъ возсталъ,-- мелодіи, которая имѣла несчастіе Ему не понравиться въ лучшемъ даже своемъ проявленіи -- въ картинѣ Неба. Онъ былъ тамъ и знаетъ его. И вотъ, плодовитый Художникъ даетъ и еще полотно (повторяю: одну изъ безконечныхъ своихъ варіацій) -- картину Земли. Передъ глазами геніальнаго Отрицателя прошла уже длинная серія этихъ полотенъ, и -- закованное въ свое Совершенство -- творчество неутомимаго Художника начинаетъ казаться Ему шаблоннымъ. И вотъ -- Онъ вдругъ замѣчaетъ новый мазокъ, сверкающій крестъ... Небывалый эффектъ! Авторъ Самъ выступаетъ на сцену. И Люциферъ снизошелъ до того, чтобъ прійти посмотрѣть на новый гримъ геніальнаго Мастера. Силою мысли Падшаго Бога Онъ сжалъ въ единство рядъ событій, сорвалъ ихъ со скелетовъ прошедшихъ, текущихъ и будущихъ, еще не одѣвшихся въ факты столѣтій, и колоссальная эта картина, охваченная однимъ созерцаніемъ, одной интуиціей, встала вдругъ передъ Нимъ, омытая отъ всякихъ одеждъ, обнаживъ передъ Нимъ свое чудное тѣло задуманной мысли... И вотъ -- Онъ смотритъ, и губы Падшаго Бога кривятся усмѣшкой,
...Правъ ли Онъ?
Сагинъ умолкъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Это было утромъ.
А вечеромъ того же дня, я опять зашелъ -- посмотрѣть на картину: но мнѣ сказали (та же черноглазая "Проталинка"), что Сагина нѣтъ дома. На другой день я опять зашелъ къ Сагину (мнѣ очень хотѣлось видѣть картину) -- и опять не засталъ его дома. Мнѣ показалось все это нѣсколько страннымъ. Сагинъ былъ домосѣдь. И вотъ, два раза подъ рядъ онъ -- внѣ дома. Два дня спустя, я опять стучалъ въ ту же дверь...