Воспоминания странника Барышева, переданные В. Абельдяевым, один из немногих мемуарных источников, связанный с непосредственным свидетельством очевидца каторжной жизни Достоевского. Достоверность их невозможно проверить, но они в полной мере соответствуют сострадательной натуре писателя, его отзывчивости на чужую боль.
ПАМЯТИ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
Завтра, 29 января, исполнится десять лет со дня кончины одного из наших лучших писателей, Федора Михайловича Достоевского. Пользуюсь этим случаем, чтобы привести о нем два рассказа, слышанные мною от очевидцев, и которые нигде не приходилось встречать в печати.
Первый рассказ мне привелось услышать от лица ни духовного, ни светского, но посвятившего себя духовному служению, нечто вроде того, что на Руси принято называть "странником". Он носил духовную одежду, подобную монашеской, длинные волосы и некоторое подобие скуфьи. Фамилия его Барышев. Он говорил, что получил благословение на духовное служение от многих лиц, высоко стоявших в служебной иерархии и, между прочим, от Московского митрополита Филарета. В настоящее время он очень стар и не помнит хорошенько ни года происшествия, ни места. Тем не менее рассказ его очень характерен.
"Я сначала хаживал все по тюрьмам в Москве,-- говорил он.-- И в военную ходил, и в гражданские. Наберешь с собою священных книг и пойдешь беседовать. Все тюремное начальство меня знало и пускало ночевать с арестантами. И часто случалось мне целые ночи читать им Священное Писание -- так заслушаются. Иногда приходилось и даром провести ночь. Попадались такие, что только закричат: "Читай сам свои книги, если хочешь, а нас разрюмиться не соблазнишь. Отстань". Но никогда со мной не было такого случая, как в Сибири.
Вздумал я вместе с партиями прогуляться в те страны, где люди живут на каторге. Обошел благодетелей, запасся на дорогу книгами, деньгами, казенными бумагами и письмами некоторых больших лиц и отправился летом -- чтобы сподручнее было -- с одной партией по этапу. Партию гнали довольно скоро. На дороге я отстал от нее. Пришел в Казань один. Там дождался новую партию и с нею прошел верст сто. А потом опять отстал и пошел один в Пермь. Перевалив Урал, помню я, прошел через город, прозывается Тюмень, а дальше пошли названия все такие не русские, что не всегда языком выговоришь. Только строились у нас тут какие-то крепости. Явился я к заведывавшему работами; военный, генерал ли, полковник, уж не упомню; дал я ему грамотку от важного генерала Бутурлина и получил разрешение везде свободно впускаться. Так же, как в Москве, ходил я больше на ночь. Днем не приказывали мешать работам. Было там в Сибири, говорят, несколько каторжных отделений. Понемногу обошел я их чуть не все.
Не так далеко от границы привелось мне ночевать в одной тюрьме, пересыльной ли, каторжной ли, не упомню по названию. Попались арестанты как будто сердечные. Расспрашивают обо всем, просят рассказать и почитать. А потом вдруг говорят: "Ну тебя, надоел. Убирайся к шуту". Вынули откуда-то карты и начали играть. Смотрю, через несколько времени появилась и водка. Тогда, поскорбев о пропавшем дне, лег я уснуть.
Хорошо. Сплю. Вдруг чувствую, надо мной как будто свет и из-под головы у меня вытаскивают малахайчик, который я подложил вместо подушки.
Открываю глаза. Гляжу. Надо мной эти самые, которые разговаривали, стоят. Один держит в руке свечку, а трое начали меня ощупывать. Сняли с меня теплые штаны, вынули из кармана какие были деньги -- была мелочишка, а между нею и бумажка. Сняли все, оставили один подрясник. "Молчи,-- говорят,-- а то зашибем". Отняли все и опять стали играть.
Играют на мои вещи и на мои деньги и опять послали за водкой. Где уж они ухитрились ее доставать -- Бог весть.