Герои Достоевскаго исповѣдуютъ благодать и высшую красот у "страдальческаго сознанія" (выраженіе художника). Раскольниковъ падаетъ и цѣлуетъ ноги Сони Мармеладовой. Зосима торжественно преклоняетъ колѣни передъ обреченнымъ Дмитріемъ Карамазовымъ. Это они склоняются ницъ не передъ людьми, а не. редъ Христомъ въ нихъ, ибо страданіемъ людей выявляется чистая сущность Христа.
Молчаливая скорбь человѣческихъ глазъ;-- "я есмь", тихо и внятно звучащее изъ каторги изъ пытокъ; "страдальческое сознаніе",-- это рвущая душу, въ экстазъ ее приводящая красота, передъ которой хочется пасть ницъ. Раскольникову сладко со слезами боли и страданія цѣловать истоптанныя и жалкія ботинки этой маленькой проститутки, питающей ужасомъ своимъ, позоромъ жизнь дѣтей и мачехи. И сладко поклоненіе мукѣ, Кресту, той тихо безъ словъ принятой на себя мукѣ, которая смотритъ на васъ изъ глазъ старой нищей или больного старика. Христосъ на землѣ воплотился въ страданіе, онъ былъ живымъ воплощеннымъ Страданіемъ. Въ своемъ аду звѣрства, злобы и животности люди выдѣляютъ изъ себя божественное начало, это страдальческое сознаніе. Имъ-то и воплотился Христосъ, спасая міръ страданіемъ.
Сильнѣе всего молчаливое темное страданіе, воздвигающее какой-то страшный крестъ, съ высоты котораго смотритъ обреченная душа. Мы не выносимъ этого молчанія, какъ не вынесъ его Роскольниковъ. Вѣдь онъ и самъ страдалецъ, голодный, нищій, оброшенный, взявшій еще на себя муку убійства. Но его сознаніе не страдальческое, а гордое, злое и непримиримое. Онъ какъ орелъ съ перебитыми крыльями до конца неукротимъ и дикъ. Но вотъ Соня Мармеладова -- ее опустили въ адъ, въ муку, но она не станетъ подымать бунта. Чья-то высшая мудрость научила ее единственному послѣднему отпору: взгляду страдальческаго сознанія. Она только смотритъ на то, что есть и молчитъ, встрѣчается взглядомъ души со взглядомъ Звѣря -- Яви и, утвержденная Христомъ на своемъ страдальческомъ сознаніи, молчитъ. Въ ней страдающій, кроткій и испуганный человѣкъ слился съ самой сущностью страданія. Она мучительное воплощеніе его.
Въ ней, конечно, подымался ея тихій бунтъ, собственно не бунтъ, а невозможность вынести все это. "Сколько разъ въ отчаяніи обдумывала она какъ-бы разомъ покончить"... Но надо было давать на хлѣбъ дѣтямъ и мачехѣ. И хотя невозможно было больше жить и терпѣть, она осталась жить и терпѣть.
Но вотъ въ тоже время въ ней есть и фанатикъ. И въ ея кроткихъ глазахъ свѣтится "ненасытимое состраданіе... съ болью и изступленіемъ". Въ ней зажигаетъ душу мука людей, въ ней есть какой-то взрывчатый матеріалъ, для котораго искра -- слово Евангелія.
Она подлинная христіанка, и во времена Апостольства, на зарѣ христіанства, она бы пламенно молилась въ подземельи, съ горящей свѣчей въ рукахъ и въ бѣлой одеждѣ, и фанатически пошла бы на крестъ, на смоляной столбъ, на арену львовъ. Ея кроткіе глаза, говоритъ Достоевскій, "могутъ сверкать такимъ огнемъ, такимъ суровымъ энергическимъ гнѣвомъ". А когда она читала вслухъ Евангеліе -- "ея голосъ сталъ звонокъ, какъ металлъ". И всю каморку ея наполнила вѣщая напряженность религіознаго восторга, душевнаго вѣрованія.
Внѣшній видъ ея мучителенъ... "Рука совсѣмъ прозрачная, пальцы какъ у мертвой... блѣдное худое личико... И изъ своего позора, изъ своей муки она вся направлена въ прямоту, въ обѣтованіе Божіе.
Эта лилія мистическая цвѣтетъ въ гнусномъ болотѣ и душа ея знаетъ всѣ кошмары, всѣ ужасы и ямы человѣческаго. Она знаетъ жизнь, этотъ богатый уродствами и безобразіемъ адъ. Передъ ея чистыми глазами прошло все животное и уродующее жизнь. Ей отдѣлили кусочекъ ада. Она познала его глубоко въ тотъ день, когда принесла Катеринѣ Ивановнѣ свои 30 рублей и потомъ легла въ уголъ и закрыла свои вздрагивающія плечи старымъ драдедамовымъ платкомъ,-- поруганный и страдающій ребенокъ.
Эта жизнь съ неслыханной наглостью уродства и звѣрства предстоитъ глазамъ. Она разстилается душной зловонной клоакой большого города: кабаками, лавченками, вертепами, пивными, грязными рынками, копошащейся грудой пьяныхъ, озвѣрѣлыхъ, впавшихъ въ нечистое и подлое людей. Колоссальными буквами надо надъ ней написать грубое, но вѣще-символическое слово: Кабакъ. Онъ символиченъ этотъ домъ обреченныхъ на страшное веселье, гдѣ потъ, кровь, слезы, бѣшенство и сладострастіе слиты вмѣстѣ.
Оттуда высыпаютъ озвѣрѣлые отъ алкоголя люди и забиваютъ до смерти лошадь ("сонъ Раскольникова"). Они сѣкутъ ее по спинѣ, ногамъ, глазамъ, грохочутъ отъ смѣха на ея конвульсіи и въ разгарѣ опьяненія звѣрствомъ проламываютъ ей голову.