Это сонъ большого города, это отраженія въ усталомъ мозгу образовъ и картинъ человѣческой жизни. Что можетъ сниться человѣку, брошенному въ эту тревоукную клоаку, въ это судорожное кишѣніе червей!.. Его сны лихорадочны, они -- бредъ ужаса, сумасшествія, злобы и муки, которыя кипятъ въ домахъ, улицахъ, рынкахъ, кабакахъ, въ притонахъ нищеты, разврата и всевозможной извращенности. Вездѣ мучаютъ и бьютъ! Засѣкаютъ до смерти! Оскверняютъ и окунаютъ душу въ грязь! Тѣ -- ревъ, стоны, крики, мольбы, переходящіе въ однообразный шопотъ и шорохъ, которые слышалъ въ бреду Раскольниковъ, они, дѣйствительно, подымаются отъ лица земли къ небу и вопіютъ о повальномъ сумасшествіи, о горячкѣ блуда и жестокости, муки и поруганія, какихъ не знали Содомъ и Гоморра!
Эту эпопею человѣческаго кошмара развертываетъ въ своемъ романѣ художникъ, ищущій Христа. Потому что онъ хотѣлъ не мимо всего что есть прійти къ Христу, а черезъ это. Все глубже и глубже опускался онъ въ круги человѣческаго ада. И ничто изъ существующаго не хочетъ упустить онъ, бросая на одну чашу вѣсовъ муки кошмара, а на другую свое постиженіе душой окончательной и все побѣждающей Истины.
Петербургъ ему казался "самымъ фантастическимъ изъ городовъ". Онъ ждалъ, что вотъ-вотъ эти призраки тумановъ финскаго болота разлетятся и развѣются. Но, ему, съ его даромъ мистическаго созерцанія, движеніе жизни массъ вездѣ, должно было, казаться подобнымъ лихорадочной фантазіи. Въ особенности лѣтній петербургскій день на Садовой улицѣ, душной и грязной, царство пивныхъ, рабочихъ, нищихъ, проститутокъ, подобенъ тоскливому бреду. И эти картины: убійство лошади, преслѣдованія пьяной проститутки франтомъ, вся жизнь Свидригайлова -- что все это, какъ не горячечный сонъ?...
Но все это жизнь, все это куски нашего "Діаволова водевиля". Царство Дьявола кошмарно и призрачно, и тому, кто утвержденъ на хотя бы смутномъ чувствѣ щетины, должно казаться, что вотъ-вотъ все это марево дрогнетъ и разлетится. Тюрьмы, больницы, казармы, участки, вертепы, углы нищеты, животная роскошь тупыхъ и пресыщенныхъ, вся эта лава дикой, кощунственной, противоестественной жизни -- кажется тяжкимъ сномъ, которымъ тѣшится Дьяволъ. Но дѣйствительность кошмара -- пребываетъ.
Страшный законъ двуединства въ человѣческой жизни обнаруживаетъ здѣсь разростаніе и полновластіе одного начала, темнаго. Разверзается болото и человѣкъ лѣзетъ туда и зарывается въ него все глубже, съ упоеніемъ отъ собственной низости, съ острымъ чувствомъ неимовѣрнаго и дерзостнаго паденія на самое дно. "Пятами вверхъ" летитъ онъ для вящаго униженія, по выраженію Дмитрія Карамазова. И въ горячечномъ дьявольскомъ мірѣ бѣшенства", блуда, грязи, низости чувствуетъ себя какъ дома, совершенно соприсущимъ этой черной дѣйствительности. Подземный адъ переносится на поверхность земли и на ней осуществляется полный шабашъ, гдѣ пляшутъ свой изступленный безумный танецъ -- Карамазовъ, Свидригайловъ, Смердяковъ, насилуя и оскверняя дѣтей, заливая грязью міръ и сгущая надъ человѣческимъ плотную пелену его покрова. Не предана ли вся земля въ полную власть Дьявола? Онъ -- въ воздухѣ,-- въ крови людей, въ ихъ мысляхъ и чувствахъ, вліяніе его проникло во все наши источники; вокругъ бѣлыхъ стѣнъ монастыря бьются черныя грязныя волны человѣческой жизни и зловонное дыханіе пробирается въ монастырскіе сады и тамъ много есть служителей Чернаго Господина.
Въ душахъ лучшихъ людей идеалъ Мадонны уживается съ идеаломъ Содома по законамъ самой природы человѣческой. И надъ Христомъ кощунствуютъ здѣсь такъ злобно и гнусно, какъ не кощунствовали распинавшіе Его. Изъ какихъ болотъ, изъ какого зловонія несутся клики къ Нему! И откуда же поднимаются невинныя дѣтскія руки, и въ кровавыхъ слезахъ напрягаются отъ боли и обиды дѣтскія души... И тамъ же горятъ Христу мучительные огни страдальческихъ сознаній...
Отсюда ли искать Христа?... Здѣсь ли поминать Его имя?... Но Достоевскій въ какомъ то ясновидѣніи, какъ слѣпой, спѣшащій на родной голосъ, устремляется весь въ кошмаръ, и въ немъ то онъ искалъ постиженій. Онъ чувствовалъ, что драгоцѣнный художественный опытъ здѣсь. Что здѣсь -- въ страшнѣйшемъ столкновеніи двухъ началъ высѣкаются божественныя искры. Онъ странно не довѣрялъ человѣческому покою и ясности, при которыхъ Дьяволъ сытаго удовлетворенія и, тупого довольства все сильнѣе овладѣваетъ человѣческимъ сознаніемъ. Покой -- это или завершенность сознанія, послѣдняя высота, гдѣ уже все достигнуто и движеніе жизненное прекращено, или же безнадежнѣйшее дно, полное угасаніе души. И въ томъ и въ другомъ случаѣ жизненнаго опыта для художника-нѣтъ. Не потоку ли отличаетъ Достоевскаго острая жадность къ кошмару? Что онъ нашелъ бы въ сытости и въ благополучіи? Ни взрывовъ воли, ни тревогъ и исканій души...
Христосъ тамъ, гдѣ есть эти тревоги, исканія и взрывы. Странный выводъ напрашивается изъ всѣхъ рисунковъ и картинъ человѣческаго у Достоевскаго. Выводъ, что царство Христово держится на землѣ по автору "Бр. Kap." -- страданьями, кошмарами, ужасомъ, болью, жестокостью, убійствами, грязью и пытками. Ревностный служитель церкви въ ея незыблемыхъ установленіяхъ -- К. Леонтьевъ въ своей брошюрѣ: "Наши христіане", подхватываетъ эту точку зрѣнія и настаиваетъ на ней. "Любовь, говоритъ онъ, есть до тѣхъ поръ, пока есть жизнь и грѣхъ, пока есть столкновеніе вражды съ любовью. Но когда, добавляетъ онъ, будетъ возвѣщено Евангеліе вездѣ,-- любовь оскудѣетъ". Вотъ до какого изувѣрства доходилъ ревностный церковникъ, полагавшій, что не обрѣсти Христа долженъ человѣкъ на землѣ, а только стремиться къ нему въ той мѣрѣ, какая положена абсолютными установленіями церкви.
Столкновенія вражды и любви, очаги грѣха и жизни, съ ея кипящимъ, мучительнымъ буйствомъ -- вотъ что рождаетъ въ человѣкѣ его высшее "Я". Всѣми этими Сѣнными рынками, подвалами нищеты, вертепами, каморками тоскующихъ проститутокъ -- держится, согласно приведенной идеѣ, Христово царство на землѣ. Ибо огнь мученій и боли будитъ божественную искру въ человѣкѣ. Въ этомъ смыслѣ можно сказать, что грѣшнику, мытарю, развратнику, кутилѣ Дмитрію Карамазову, пьяненькому Мармеладову, оскверненному Свидригайлову, проституткѣ Сонѣ, убійцѣ Раскольникову -- Достоевскій больше довѣрялъ, чѣмъ смиренномудрымъ, умѣреннымъ фарисеямъ. За искрой божественной онъ шелъ къ распятымъ, униженнымъ, утвержденнымъ на "страдальческомъ сознаніи".