-----
Страдальческое "Я есмь" кн. Мышкина, страдальческое среди людей, въ ихъ жизни, временами сіяетъ ослѣпительно. Голубые глаза его тогда горятъ, душа безмѣрно расширяется. Этотъ "рыцарь бѣдный" есть странный апостолъ Христа, отмѣченный въ одно и то же время и силой и безсиліемъ. Чистый камень его внутренняго утвержденія всегда твердъ, неуязвимъ и сіяющъ но "Осанна" его порой недѣйственна и такъ тихо и тонко поетъ въ его душѣ, что заглушается ярыми криками человѣческой возни и бойни. Тогда божница его въ немъ какъ бы задергивается наглухо, и онъ выходитъ къ людямъ свѣтлымъ, но не горящимъ, не властнымъ. И шагъ его можетъ быть робокъ и движенья смѣшны, и онъ является людямъ не строгимъ и свѣтлымъ апостоломъ, смущающимъ ихъ, но приходитъ больнымъ, тихимъ человѣкомъ, которымъ всегда руководитъ идеалъ, но который не всегда воспламеняется имъ. И вдругъ искра въ немъ загорается: просыпается воля, онъ знаетъ и весь горитъ ослѣпительно тѣмъ, что знаетъ. И вотъ онъ властенъ и нѣтъ ни у кого силъ ему противостать. Тогда онъ вырастаетъ, полный вдохновенья, отъ истины Христа, и, смѣшной, жалкій, превращается въ какое-то чудо, въ красоту.
Но въ своемъ смѣшномъ, жалкомъ видѣ онъ зато можетъ ближе подойти къ людямъ и не испугать ихъ ни блескомъ, ни строгостью чела. Его не смущаются взрослые и не боятся дѣти. И вотъ онъ въ ихъ семьѣ, въ ихъ жизни, и вдругъ, незамѣтно для нихъ, уводитъ ихъ по какой-то чудесной, свѣтлой дорогѣ въ Назаретъ. Что за пѣсенку поетъ имъ этотъ ловецъ людей, очаровывающій и уводящій за собой дѣтскія души? Вспомните, что сдѣлалъ онъ съ дѣтьми въ Швейцаріи. Онъ вывелъ ихъ изъ жестокой общей атмосферы человѣческой жизни и повѣялъ на нихъ нѣжнымъ и болѣзненно-сладостнымъ вѣяньемъ жгучей сострадательной любви. Й вотъ дѣтскія души раскрылись, впитывая его дуновеніе, вѣруя въ правду любви и зная ее въ опытѣ безсознательномъ, въ глубинѣ души. На дѣвушку, которую замучили, онъ обратилъ страстный потокъ дѣтскаго состраданья, жалости и нѣжной все отдающей любви. Не ароматомъ ли вѣетъ, таинственнымъ и очаровывающимъ, отъ этого разсказа Достоевскаго? Этотъ больной князь вошелъ потихоньку въ жизнь дѣтей и привелъ ихъ къ своему сіяющему любовью сердцу, къ своему тайнику, гдѣ цвѣлъ садъ Христа. И дѣти въ сердцѣ своемъ сказали: да, это мы знаемъ, это правда, и восторженно откликнулись и восторженно пошли за этимъ пастыремъ. Значитъ, въ душѣ ихъ было нѣкое орудіе для пробы жизненныхъ внушеній, нѣкій подсознательный опытъ, въ нужную минуту вдругъ сказавшій: да, это настоящее, это прекрасно,-- и освѣтившій все.
Вотъ такъ порою бѣдный рыцарь подводилъ человѣческую душу къ "Я есмь" въ своей нѣжной богатой душѣ, и чужая душа вдругъ загоралась отъ его свѣта и вся трепетала отъ Музыки, отъ свѣта, отъ дивной власти души князя Мышкина. Его "Я есмь" было огнемъ, чистѣйшимъ пламенемъ, силой дѣйственной и могущественной, которую нельзя было почувствовать, не покоряясь ей. Люди злой и мелкой воли борются съ ея вліяніемъ, доходя порой до изступленія. Душа романтическая -- Аглая -- побѣждена красотой этой силы, тонкимъ благородствомъ, которое нигдѣ и никогда не теряется. Но Аглая хотѣла бы видѣть э.ту. тихую душу всегда въ ореолѣ серьезнаго вниманія, удивленія и поклоненія. Дѣвушка Достоевскаго протестуетъ противъ покрововъ смѣшныхъ и жалкихъ, слишкомъ человѣческихъ, въ которыхъ является порой благородный духъ. Аглая не осиливаетъ того, что даже не замѣчаютъ женщины, подобныя Лизѣ изъ "Дворянскаго гнѣзда" или героинѣ "Странной исторіи". Эти тургеневскія женщины страстно и самоотверженно идутъ за истиной, сіяющей изъ подъ самыхъ грубыхъ покрововъ, которыхъ онѣ и не замѣчаютъ. Аглая узка въ своемъ романтическомъ индивидуализмѣ, хотя помимо ея воли и наперекоръ всѣмъ ея гордымъ романтическимъ побужденіямъ, красота смѣшного и жалкаго порой "Идіота", небесное благородство его крѣпкаго какъ алмазъ "Я", захватываетъ ея душу и она томится и на яву и въ снахъ любовью и очарованіемъ.
Ровнымъ и тихимъ свѣтомъ свѣтитъ "Я есмь" благостнаго юноши Алеши Карамазова. Изъ души его исходитъ свѣжее и нѣжное благоуханіе, какъ будто утренняя лѣтняя прохлада заключила въ свои покровы его душу. И это тихое утро онъ приноситъ всюду съ собой, не побѣждаясь духотой и смрадомъ человѣческаго, но вѣя своимъ свѣжимъ дуновеніемъ. И отрадное легкое чувство овладѣваетъ всѣми, кто находится близъ него. На это не разъ въ романѣ указывается. Глазъ и души человѣка этотъ богоносецъ касается чѣмъ-то освѣтляющимъ и освѣжающимъ, какъ дыханіе утра. Онъ не находится въ страстномъ движеніи персонажей романа, не горитъ въ ихъ земномъ огнѣ, остается созерцательнымъ, проходя мимо по своей отдѣльной тихой и безлюдной тропѣ. Человѣческое не вѣщаетъ ему о Богѣ, но синее безмолвное небо надъ одинокой тропой монаха, тишина воздуха и чудо нѣмой растительной жизни -- открываютъ ему въ сладостныхъ одинокихъ созерцаніяхъ высоту и глубину истины, въ которой созданъ и живетъ міръ. Мистическое познаніе коренится въ самомъ его жизнеощущеніи, и нужно уйти въ тишину и глубину вѣщающихъ правду чувствъ, чтобы услышать земное, тайное и явное въ одно и то же время, откровеніе: -- приникнуть ухомъ къ. землѣ и подслушать дрожь ея темной жизни, къ тишинѣ пустыннаго воздуха приникнуть ухомъ и услышать въ немъ тайное дрожаніе струпъ божественной Воли, все пронизывающей. Когда ночью, подъ звѣздами, одинъ, отдается онъ своему восторгу и взлету, онъ изъ этого одиночества приходитъ къ единому Сердцу бытія и чувствуетъ его біеніе и потомъ, засыпая, уходитъ въ сны мистическіе и откровенные, общаясь съ покойнымъ старцемъ Зосимой и дарующимъ веселіе на пирѣ -- Христомъ. Поэтому-то юноша въ этихъ мѣщанскихъ низинахъ жизни, гдѣ развертывается дѣйствіе романа, ходитъ чуждый общему движенію, непричастный ему. И въ горячку и въ бредъ этого злого кипѣнія жизни входитъ онъ какимъ-то холоднымъ родникомъ, освѣжиться которымъ есть жаждутъ. Въ ночь бреда является онъ Ивану, въ день горячечной сумятицы и тоски душевной -- Дмитрію, въ ночь рѣшительнаго перелома жизни -- Грушенькѣ.
Свѣча его душевнаго, радостнаго исповѣданія горитъ всему міру, ровная, золотая, тихая, поднявшаяся свѣтомъ своимъ къ Богу и горящая Ему изъ свѣтлыхъ земныхъ долинъ, Его-^-Алешино -- "Я есмь" не смущаетъ кровавое клокотанье въ котлѣ человѣческой жизни, онъ шлетъ свой свѣтъ отъ жизни на землѣ, ясной и покорной, творческой Волѣ, какъ шлютъ его деревья, травы, горы и воды. Человѣкъ не есть мѣра вещей и единый показатель истины. Истина разлита въ мірѣ, и какъ имѣющій слухъ внятно слышитъ призывы монастырскаго колокола, такъ обладающій слухомъ внутреннимъ слышитъ вѣчный колоколъ Міровой Воли, дающій обѣтованіе свое всему созданному.
Алешѣ Карамазову вся жизнь открыта какъ единый мистическій путь, по какимъ бы топямъ, болотамъ и городишкамъ злой жизни не пролегалъ онъ. Юноша утвержденъ природой души своей на свѣтлой вѣрѣ, какъ деревцо утверждается корнями въ почвѣ. Душа его занята огромной работой сложныхъ жизненныхъ воспріятій, онъ пьетъ соки жизни душевной, какъ дерево корнями вытягиваетъ соки изъ земли, и вся жизнь его -- сладостное питаніе души, таинственная работа ея, все болѣе и болѣе глубокое внѣдреніе въ самые основные пласты жизни. Его ждетъ, повидимому, такая же поэма мудрой, внутренно-напряженной жизни, какую создалъ себѣ, старецъ Зосима, со второй половины своей жизни медленно и любовно перелистывавшій страницы загадочныя, тучныя мудростью и красотой умиляющей, своего Бытія, вникавшій въ смыслѣ словъ и буквы каждой. Уже по основнымъ чертамъ облика Алеши мы можемъ съ достовѣрностью сказать, что каковы бы ни были пути его дальнѣйшей жизни и какая бы на его долю ни выпала борьба, но здѣсь -- въ рисункѣ юношескаго его облика дано авторомъ его собственное утвержденіе, его собственное "Да", выразителемъ котораго является въ сущности своей Алеша.
Такъ что недописанная, вѣрнѣе не продолженная книга его жизни не мѣшаетъ намъ считаться съ той основой натуры Алеши, которая въ дальнѣйшемъ, пройдя черезъ горнило испытаній, должна сохранить въ себѣ все тѣ же черты авторскаго идеологическаго утвержденія.
4. ЛЮБОВЬ
Изъ тайника личнаго внутренняго самоутвержденія человѣка излучается особая первоначальная сила. Она дана человѣку съ его внутреннимъ "Я". Это -- Любовь. Энергія духовная,-- она въ творческой основѣ жизни, она первоначальна и едина, и когда Достоевскій снимаетъ со своихъ персонажей пыльныя одежды современно-человѣческаго и обнажаетъ ихъ истекающія кровью и мукой души, онъ возвращаетъ насъ къ этому первоначальному, къ единому для всѣхъ, къ бого-человѣческому, къ перво-христіанскому, выявляя чистую сущность человѣка, единую во времени и пространствѣ {Этимъ послѣднимъ утвержденіемъ но отрицается понятное качественное различіе между интеллектами дикаря и европейскаго генія, но устанавливается единая въ людяхъ духовная потенціальность, какъ признакъ единой въ нихъ сущности.}.