Умный же Духъ, тотъ, кто возсталъ на Тебя, онъ обогащаетъ эту сѣрую жизнь своей дерзкой волей, своей вѣчной тоской и игрой своей гигантской фантазіи. Видѣть и знать, созерцать кощунство и дисгармонію -- порою весело. Я тотъ, кто со стороны смотритъ На Твой міръ, будучи утвержденнымъ на себѣ самомъ. И если даже самъ я жарокъ, смѣшонъ и наивенъ, и мой духъ -- только лакей, мелкій чортъ, переодѣтый лакеемъ и спрятавшій "свой длинный, гладкій, какъ у датской собаки, хвостъ", то все же -- гдѣ Твоя истина?.." Не вижу ее и не принимаю.
Только въ двухъ случаяхъ Иванъ Карамазовъ пасуетъ: передъ минутами горькаго самопрезрѣнья и передъ взглядомъ глазъ Алеши Карамазова. Здѣсь онъ теряетъ свою кривую усмѣшку и наполняется тревогой очень смутныхъ сомнѣній. И въ одинъ изъ рѣшительныхъ моментовъ -- послѣ діалога съ лакеемъ-чортомъ, послѣ этихъ минутъ, когда онъ обливаетъ себя желчью и презрѣніемъ, у является Алеша и побѣждаетъ силой своей свѣтлой -- чорта и кошмаръ. Иванъ настойчиво подчеркиваетъ, что чортъ испугался Алеши, и чувствуется здѣсь подчеркиваніе самого автора.
----
Ни въ праведникѣ, ни въ руководителѣ не нуждается Дмитрій Карамазовъ. Мытарь и грѣшникъ, онъ чувствуетъ, что онъ заблудшій сынъ Отца и что "Пастырь добрый" оставитъ на время стадо и пойдетъ за отбившейся овечкой и, если она больна, устала, на рукахъ принесетъ ее къ стаду. Ни Мармеладовъ, ни Дмитрій Карамазовъ не стыдятся открыть свой позоръ, ибо исповѣдуютъ золотой свѣтъ Христовой любви и милости ко всему живому. Только Свидригайловъ прячетъ въ тѣнь и мракъ свое больное лицо, вѣруя въ свою обреченность,-- онъ съ тоской уйдетъ отъ Христа, и не хватитъ у него силъ, чтобы протянуть руку и дотронуться до Его ризы. Между тѣмъ какъ Мармеладовъ пророчитъ осѣненіе всѣхъ ихъ -- пьяныхъ и грязныхъ -- бѣлыми ризами Христа, а Дмитрій Карамазовъ восторженно восклицаетъ: "...въ позорѣ начинаю гимнъ... Пусть я проклятъ, пусть я низокъ и подлъ, но пусть и я цѣлую край той ризы, въ которую облекается Богъ мой"...
Именно ему, Дмитрію Карамазову, принадлежитъ вдохновенная формулировка мистическаго утвержденія. Этотъ человѣкъ земли, страстно преданный крови и плоти, пьяный своими безумными вожделѣніями, въ хаосѣ плотскомъ прозрѣваетъ тайные пути къ божескому первоисточнику и въ самомъ дикомъ вихрѣ и угарѣ твердо и фанатически утверждается на этомъ сознаніи.-- "Въ пыткѣ корчусь, но есмь"... Исповѣдую свое пребываніе въ вѣчномъ, бытіе своего "я" въ Богѣ, утверждаюсь на огнеупорномъ, неземномъ внутри меня и, сознавая это, говорю свое: "Я есмь"...
Дмитрію не нужно, какъ Ивану, отвлекаться въ призрачную дѣйствительность фантазій... потому что Дмитрій до страсти любитъ все реально дѣйствительное, все земное, его въ содроганіе приводитъ бурная радость отъ чувства земли и человѣческой жизни. Сложна, мистична, красочна и хаотична для него вся жизнь, съ ея любовью, красотой, грязью, и въ упоеніи вертится онъ въ ея хаосѣ. При всей своей слѣпой и богатой чувственности, а можетъ быть и въ силу ея, онъ обладаетъ мистической созерцательностью, и какой-нибудь сѣрый заборъ окраинной улицы для него такъ же -- въ общей композиціи божественнаго рисунка,-- какъ и роковые кровавыя событія жизни.-- На всѣхъ путяхъ руководительные таинственные геніи сторожатъ людей, они просыпаются вмѣстѣ съ людьми, бродятъ по ихъ улицамъ, входятъ въ ихъ дома и трактиры, и, какъ голубое небо и Божій воздухъ, осѣняютъ грѣшную жизнь людей.
И жизнь мистична вся -- до послѣдней пылинки. И въ зломъ кипѣніи ея, въ путяхъ крови, мести и грѣшной любви, во всемъ человѣческомъ, презираемомъ Иваномъ, Дмитрію чуются тайныя предопредѣленія и общая для всего живого тайная Воля. Въ стихахъ Шиллера онъ находитъ волнующія его ноты мистической концепціи, и свою исповѣдь обо всемъ ярко-человѣческомъ онъ начинаетъ съ этихъ стиховъ. Онъ не сомнѣвается въ страшной и чудесной отвѣтственности человѣка перецъ кѣмъ-то, ждетъ всемірнаго мига и никогда не упускаетъ въ своихъ размышленіяхъ связи земной сферы жизни съ окончательной, небесной. Отсюда его фанатизмъ и аппеляція всегда, во всѣхъ случаяхъ къ внутреннему. На слѣдствіи, въ мертвыхъ діалогахъ съ властями, онъ презираетъ все внѣшне-фактическое и обращаетъ вниманіе на факты внутренней чистой достовѣрности. Такъ поступаютъ сектанты, пуритане, мистики. Недаромъ бывали у него божественныя минуты, въ родѣ той, когда онъ, побѣждая себя, вручилъ съ низкимъ поклономъ деньги Катеринѣ Ивановнѣ и открылъ ей дверь и цѣловалъ въ слѣпомъ восторгѣ лезвіе своей сабли.
Глубоко въ тайникахъ его чувственно - мистическаго жизнеощущенія лежитъ его "Я есмь", живое и страстное. Созданный, какъ и все на землѣ, въ дву единствѣ, онъ слѣпо и безумно отдается началу земному, предается Содому изступленно, изживаетъ землю горячо, со всей силой кипѣнія своего, но, за всѣмъ этимъ, горитъ въ немъ огонь передъ инымъ идеаломъ неугасимо и тайно. И онъ знаетъ этотъ свѣтъ и поетъ ему "Осанну"...
Весь -- человѣкъ, съ головы до ногъ, не отшельникъ фантастъ, какъ братъ Иванъ, абстрактный и лихорадочно грезящій, но человѣкъ горячо и страстно живущій, онъ про-' ходитъ свой знойный день жизни, покрытый потомъ, кровью и пылью, со слѣдами всего человѣческаго, и такимъ же пыльнымъ, окровавленнымъ и усталымъ подходитъ къ вечернимъ садамъ Бога, вдыхаетъ въ ихъ тѣни свѣжую прохладу и предстоитъ мудрому взгляду Создателя. Богъ отмѣтилъ его страстную и правдивую натуру, осилившую весь хаосъ, всѣ противорѣчія и сохранявшую всегда, въ самыхъ безумныхъ полосахъ жизни, наивную беззавѣтность и дѣтскость души. Онъ не знаетъ спора съ Богомъ, наивной діалектики богоборства, онъ не резонеръ и не созерцатель огня и хаоса, онъ тотъ, кто самъ горитъ въ огнѣ, кто самъ безумно кружится въ хаосѣ, кто обреченъ скорби, любви, преступленіямъ и дѣтской жаждѣ Бога. Въ этомъ секретъ необъяснимаго обаянія, странной, но непреодолимой прелести облика Дмитрія Карамазова, котораго художникъ Достоевскій сдѣлалъ столь же живымъ, какимъ создаетъ человѣка самъ Господь-Богъ.
Вырвавшаяся изъ силы и остроты самой жизни "Осанна" Дмитрія звучитъ стихійно и мощно, какъ громъ. Онъ -- истинный апостолъ правды Создателя, ибо несетъ ее въ преисподнюю и славословитъ ее въ безднѣ.