Полонъ скорбью неутѣшною,
Смуглолицъ, высокъ и прямъ,
Ходитъ онъ стопой неспѣшною
По селеньямъ, городамъ...
Вотъ этой свободы въ отдачѣ себя Богу нѣтъ у яростно рефлектирующихъ богоборцевъ Достоевскаго, вокругъ своего алтаря они во мракѣ шарятъ и ищутъ, но сами же застилаютъ свѣтъ внутренняго откровенія. Краеугольнаго камня для своего зданія они ищутъ въ своемъ человѣческомъ "Я", и строятъ на немъ и камень разсыпается въ прахъ и зданіе рушится. Такъ было съ Раскольниковымъ, Ставрогинымъ, Кирилловымъ и Ив. Карамазовымъ. Напрасно слѣпому и грубому кипѣнью жизни въ кошмарномъ котлѣ ея противоставлялъ Раскольниковъ свою талантливую, свою устроительную и разрѣшающую многіе узлы волю. Утверждая центръ всего въ своемъ-личномъ міркѣ, подставляя свой разумъ неразумной жизни и свою волю темной и слѣпой жизни, онъ наткнулся въ этой жизни на что-то неподдающееся человѣческому раціональному подчиненію, на что-то мощное хаотическое, пожирающее и Наполеоновъ и Раскольниковыхъ. Ихъ маленькая логика столкнулась съ движеніемъ жизненнымъ, управляемымъ отъ вѣка царящей и стихійно обязательной логикой, ихъ маленькая эвклидовская воля -- съ тайной и непреоборимой Волей міра. Когда изъ теоріи Раскольниковъ вышелъ въ міръ, при первомъ же шагѣ онъ пошатнулся, ибо, какъ оказалось, стоять ему не на чемъ. Камень его человѣческаго утвержденія разсыпался въ пыль. Онъ повисъ въ пустотѣ, въ злобномъ и безсильномъ недоумѣніи, переживая милліоны разъ повторяющуюся трагедію юношей, которые безъ труда исчерпываютъ все свое головное теоретическое содержаніе и остаются "безъ точки", въ сухой пустотѣ омертвѣлой и оскудѣвшей жизни.
Богаче было "Я есмь" Ивана Карамазова.
Тутъ былъ свой тайный и богатый. міръ, куда притягивали великіе соблазны, гдѣ можно было съ какимъ-то сладострастіемъ интеллектуальнаго упоенія провожать свои густо насыщенные рѣдкимъ и богатымъ содержаніемъ дни. Дьяволъ не всегда сѣръ и бѣденъ. Для рѣзкихъ одиночекъ приготовляетъ онъ тайные подвалы соблазновъ и тончайшихъ упоеній. Иванъ Федоровичъ -- пьетъ напитокъ, отъ котораго духъ захватываетъ: гордыни и упоительнаго своеволія, упоительнаго чувствами риска, кощунства и вдохновенія. Этотъ поэтъ файтастъ, создававшій поэмы и легенды, обладалъ фантазіей демонической, изступленной, выводящей за узкія границы сѣраго дьявольскаго царства обыденности къ той реальности, что смутно и волшебно разстилается за берегами буденъ. Въ мірѣ силы, мощнаго движенія и блеска призрачнаго -- онъ, авторъ Легенды, былъ движущей Волей, былъ тѣмъ, кто руководитъ и повелѣваетъ въ сверхчеловѣческой громадности и въ величіи. Какъ Инквизиторъ -- онъ вождь милліонныхъ массъ и какъ Инквизиторъ, онъ съ упоеніемъ кощунства и своеволія отрекся отъ Христа и пошелъ за "Нимъ" -- за "мрачнымъ и умнымъ Духомъ пустыни". Мечтателя привлекъ духъ призрачной ночной поэзіи, этой поэзіи отверженности, проклятья и въ сладкое содроганіе ужаса приводящаго своеволія. Бунтъ подлиннаго Сатаны, пылающаго Сатаны Мильтона съ обоженными крыльями, привлекъ его, показался ему прекраснымъ и грандіознымъ. Возстать на Бога свѣта, выйти съ Нимъ на безумный неравный бой, ненавидѣть Его и тайно пылать къ Нему страстнымъ влеченіемъ и быть пораженнымъ Имъ и вѣчнымъ, вѣчнымъ быть врагомъ Его -- какой страшный вихрь жизненнаго движенія!.. И все слилось для Ивана Карамазова въ одномъ рѣшительномъ отверженьи и бунтѣ. Какъ мыслитель и моралистъ -- онъ возстаетъ на Бога свѣта во имя крови и мукъ людей, во имя роковой несогласованности утвержденій человѣческихъ и божественныхъ. Какъ поэтъ съ фантазіей демонической, направленной не къ осуществленію холодныхъ художественныхъ формъ, но рождающейся изъ жажды непосредственныхъ могучихъ и таинственныхъ переживаній, онъ также приковывается къ облику, подобному громадной тѣни, что выросла въ пустынѣ подъ звѣздами, среди камней, гдѣ сидѣлъ погруженный въ свою думу Христосъ.
У этого фантаста, автора Легенды, было особое "Я", нерастворимое въ небесномъ свѣтѣ, не сходящее упорно и настойчиво со своего человѣческаго утвержденія. Такъ какъ въ границахъ земныхъ буденъ онъ рисковалъ, какъ Раскольниковъ, очутиться въ пустотѣ и жалкой безсильной сумятицѣ, то онъ и уходилъ далеко отъ обычнаго жизненнаго содержанія въ свои тайные подвалы фантазій, легендъ и лихорадочныхъ вымысловъ. Его упорное, какъ камень твердое, "ЯЛ прорывало для себя подземные ходы, и онъ раздвигалъ берега дѣйствительности, открывая новую, которая разстилалась колоссальными просторами и гдѣ дѣйствовали мощные одиночки, а милліонныя массы молча двигались по ихъ повѣдѣнію. Не желая и не умѣя заключить союзъ съ Богомъ, который грозилъ уничтоженіемъ его человѣческому утвержденію и хотѣлъ растворить "Я" въ своемъ свѣтѣ, онъ заключилъ союзъ съ Дьяволомъ, который такъ же какъ человѣкъ мыслитъ и числитъ орудіемъ эвклидовскаго сознанія и считается съ міромъ какъ онъ есть, въ его разносущихъ и обманчивыхъ данныхъ.
Казалось, онъ твердо установился на своей точкѣ. Его защитой были -- и выстраданная жестокая иронія и вся эвклидовсісая математика, говорившая въ итогѣ: -- не пріемлю -- Богу, и страстный пафосъ возстанія на Него во имя человѣческихъ Мукъ, и, наконецъ, то подлинное высокой цѣны вдохновеніе, которое овладѣвало имъ, когда онъ выступалъ, какъ Сатана, на безумный бой, когда ему кружило голову дикое поэтическое высокомѣріе, демонская гордыня. Надъ этимъ чортъ не разъ язвительно подсмѣивается, опошляя самое завѣтное въ юношеской душѣ его, и не даромъ духъ отрицанія,-- изъ-за той же самой муки самонедовѣрія и подчасъ желчнаго самопрезрѣнія,-- является Ивану Карамазову въ видѣ пошлаго истасканнаго франта. Онъ грезилъ и отдавался грезамъ и порой желчно надъ собой смѣялся. Міръ, съ его котломъ кипящей жизни, съ его судорогами и криками, развратомъ отца и бѣлыми стѣнами монастыря -- представлялся ему сценой, гдѣ можно было не унижать себя до изступленія, а холодно пройти, ограничившись "кривой усмѣшкой" на все. И онъ "криво усмѣхается" на позоръ и грязь отца, на муки брата Дмитрія и, въ особенности, на бѣлыя стѣны тихаго монастыря, на мудрость и кротость жизни въ немъ. Какъ вѣрный служитель мрачнаго и страдающаго Сатаны, предъ которымъ онъ поэтически приклоняется, онъ стоитъ въ кельѣ старца, какъ во враждебномъ станѣ, и сохраняетъ холодное спокойствіе.
И на тихій зовъ Христоваго сіянія онъ отвѣчаетъ своимъ твердомъ: -- "Я есмь". "Я есмь" -- на твердомъ базисѣ своего человѣческаго утвержденія, своего неустранимаго, самоцѣльнаго, собой питающагося, собой опредѣляющагося "Я". Собой живу, на себѣ утверждаюсь, изъ себя рождаю мой міръ, мое движеніе жизненное, самъ его расширяю и наполняю, въ каждую минуту бытія своего ощущаю и знаю твердое ядро мое, неизмѣнный центръ -- мое "Я". Имъ я отвѣчаю Твоему призыву, оно отрицаетъ Тебя въ силу того, что оно само все, оно мой богъ и мой законъ. Посему всю безграничность движеній, дерзаній, опытовъ, кощунствъ открылъ я себѣ въ этой жизни, все мнѣ позволено, потому что я самъ отвѣчаю за все передъ самимъ собой.