Здѣсь доведено до конца утвержденіе художника. Внутреннее содержаніе этихъ "великихъ мучительныхъ моментовъ" касается сознанія заключающейся въ нихъ истиной, счастье такихъ минутъ "обязываетъ душу ", понуждаетъ ее къ усиліямъ, къ высотѣ, къ выявленію истины, предчувствіе которой "возбуждаетъ въ насъ высшее сознаніе"..
Въ самихъ себѣ мы имѣемъ точный внутренно-обязательный органъ выясненія правды и провѣрки ея. Художникъ вѣритъ внутреннему невольному, безсознательному обнаруженію въ человѣкѣ. Художникъ знаетъ -- что въ человѣкѣ отъ внѣшняго въ немъ, неустойчиваго и зыбкаго, и что отъ истины, проявляющейся въ немъ самопроизвольно. Поэтому Достоевскій вѣритъ въ искренность, какъ въ выразителя правды. Искренность -- это нѣкая сила, выдѣляемая человѣкомъ, помимо внѣшней личной воли, служащая какъ бы фономъ, для мыслей и для словъ и освѣщающая ихъ какъ правду или какъ ложь. Человѣкъ не въ силахъ укрыть правду, она исходитъ изъ него также какъ изъ всего, созданнаго въ единомъ для вселенной верховномъ принципѣ. Имѣющій ухо -- слышитъ. Здѣсь-то находитъ художникъ твердый базисъ для своихъ категорическихъ утвержденій. Онъ слышитъ въ явленіяхъ правду ихъ божественной сущности. Для него есть непреложная достовѣрность внутреннихъ свидѣтельствъ о правдѣ. Онъ говоритъ о томъ, что во истину есть, что сіяетъ сознанію непреодолимо, о томъ, что зовется словомъ -- Истина. Онъ вѣритъ въ грандіозный фактъ пребыванія единой для всего истины. И поэтому, выдвигая ее, онъ указываетъ на "неотразимость выставленныхъ имъ фактовъ". Здѣсь сомнѣваться больше нельзя: истина повелительно овладѣваетъ.
Итакъ, въ насъ и внѣ насъ есть нѣкая мѣра вещей и вѣсы для утвержденій, кто-то въ насъ категорически подтверждаетъ или отрицаетъ данное сознанію. И если слово дышетъ искренностью и выставленные факты для этого внутренняго познавательнаго органа неотразимы, то всѣмъ этимъ закрѣпляется сказанное какъ правда, при чемъ закрѣпляется не только для насъ лично, но и для всего созданнаго и существующаго, во всей вселенной, ибо имѣющее внутренно субъективную душевную достовѣрность имѣетъ ее и объективно.
Въ это ясно и спокойно вѣритъ художникъ.-- "Вся наша жизнь и всѣ наши волненія, какъ самыя мелкія и позорныя, такъ равно и тѣ которыя мы считаемъ за самыя высшія,-- все это лишь мелкая фантастическая суета, которая падаетъ и исчезаетъ передъ моментомъ жизненной правды, даже не защищаясь. Главное въ томъ, что это есть въ самомъ дѣлѣ, хотя и рѣдко является во всей озаряющей полнотѣ, а въ иной жизни такъ и никогда даже".
Но есть тихія и цѣльныя души, которыя не пошатнешь въ ихъ твердомъ и тихомъ устоѣ, благодатные огоньки жизни, горящіе такимъ свѣтлымъ весельемъ для другой души, такой радостью истиннаго глубокаго вѣщанія о жизни! Какъ чистую драгоцѣнность любитъ Достоевскій такія души, ихъ тихую строгость, ихъ ясное спокойствіе. Пушкинъ сумѣлъ создать такую душу, великій поэтъ оставилъ намъ такой обликъ въ своей поэмѣ. Вотъ Татьяна Пушкина,-- на нее указываетъ Достоевскій, какъ на такую прозрачную, простую и живую душу. Это -- крѣпкая душа, ея корни утверждены въ высшемъ, въ міровомъ. "Онѣгинъ не могъ узнать душу Татьяны: развѣ онъ знаетъ душу человѣка?.. Она прошла въ его жизни мимо него, неузнанная и не оцѣненная имъ"... У Онѣгина нѣтъ никакой почвы, это -- былинка, носимая вѣтромъ. Не такова Татьяна:-- "У нея и въ отчаяньи и въ страдальческомъ сознаніи, что погибла ея жизнь, все-таки есть нѣчто твердое и незыблемое, на что опирается ея душа".
Мы чувствуемъ въ нашей жизни подъ собой почву, мы знаемъ, гдѣ укрѣпилась корнями наша душа и чѣмъ она питается,-- таково утвержденіе художника. Изъ всѣхъ бореній и великаго бунта онъ приходитъ къ ясному утвержденію истины въ жизни, изначала до конца вѣковъ непреложной и единственной {Въ сущности, къ этому утвержденію До-го о единой правдѣ внутренняго среди многоразличной лжи внѣшняго -- очень близокъ Метерлинкъ: онъ какъ-будто исходитъ изъ утвержденія русскаго художника въ своей идеѣ о равносвятости душъ разбойника и аскета.}.
Въ народѣ есть выраженіе: "быть внѣ себя", быть одержимымъ не своей волей, но творить въ одержимости чью-то волю. Когда князь Мышкинъ восторженно пророчествуетъ; когда Алеша цѣлуетъ звѣздной ночью землю; когда дѣти въ Швейцаріи передъ затравленной дѣвушкой и въ Россіи -- передъ могилой Коли Красоткина смѣются и плачутъ отъ восторга и любви; когда пьяный Мармеладовъ изступленно зоветъ къ падшимъ и истерзаннымъ Христа.,-- всѣ они "внѣ себя", всѣ въ своей безсильной и полумертвой отъ мукъ душѣ находятъ чью-то иную силу и не свою волю. Тамъ -- въ глубинѣ насъ скопляются тайныя силы и взрывъ ихъ предугадать невозможно. Во внѣшнемъ отражается этотъ тайный процессъ. Вотъ на картинѣ Крамского, остановившей на себѣ вниманіе Достоевскаго, изображенъ мужиченко, весь ушедшій въ невѣдомое смутное созерцаніе. Во внѣ -- онъ глубоко пассивенъ, но эта пассивность скрываетъ тайное броженіе и можетъ обратиться въ самую сильную дѣйственность. "Богъ знаетъ", говоритъ художникъ, "чѣмъ разрѣшится это созерцаніе, это прислушиваніе къ совершающемуся внутри: или въ Іерусалимъ пойдетъ спасаться или село спалитъ, или то и другое". Но мы подвластны руководительству внутренняго, одержимости кѣмъ-то внутри насъ, и никакая сила не спасетъ мужиченка отъ самого себя, отъ того, что оттуда -- изъ глубины -- выносится на поверхность сознанія, какъ рѣшеніе опредѣлившейся тайно воли. Такъ, никакая сила не могла остановить Лютера отъ служенія, труднаго и опаснаго, религіозной реформаціи; такъ, никакая сила не могла заставить Бруно и Гусса отказаться въ виду костра отъ ихъ истинъ. Человѣческое "Я" опредѣляется внутреннимъ -- и вотъ внутреннее обрекаетъ внѣшнее "Я" на казнь, на сожженіе, и эта казнь несказанно возможнѣй и желаннѣй, чѣмъ отреченіе отъ "Я" внутренняго. Такъ мы созданы.
Отсюда благовѣстіе внутри человѣка о живъ мірѣ Богѣ. То, что человѣкъ открылъ истину Его свѣтлаго пребыванія въ себѣ, т.-е. въ своемъ сознаніи, говоритъ о томъ, что человѣкъ самъ въ бытіи своемъ пребываетъ въ чудѣ и въ тайнѣ и порою подходитъ изъ духоты и низости своего внѣшняго къ садамъ безконечнымъ Божьяго существованія въ вѣкахъ. Открытіе человѣкомъ Бога -- есть высочайшее и изумительное свидѣтельство о самомъ человѣкѣ, сразу возвращающее его къ лону высшей и вѣчной дѣйствительности. Надъ этимъ останавливается съ глубокимъ вниманіемъ художникъ: "И не то странно и не то было бы дивно", говоритъ онъ", "что Богъ въ самомъ дѣлѣ существуетъ, но то дивно, что такая мысль о необходимости Бога могла залѣзть въ въ голову такому дикому и злому животному, какъ человѣкъ".
Однако, мысль такая "залѣзла". Человѣкъ не могъ не прійти къ идеѣ согласованія, послѣдовательности и, значитъ, разума во вселенной: его наталкивала на это каждая деталь жизни его самого и окружающаго. Путемъ многовѣкового интеллектуальнаго процесса человѣчество подошло къ сознательной спиритуализаціи конкретнаго, матеріальнаго, къ чувству Духа и Его жизни во вселенной. И вотъ уже чисто-интеллектуальная идея верховнаго единаго творчества перерождается въ познаніе чувственно-духовное, и охваченный экстазомъ этого высшаго познанія нео-платоникъ познаетъ истину восторгомъ, блаженствомъ изступленія я вдохновенія. А пустынникъ-старецъ въ лѣсу смотритъ на траву и деревья глазами умиленной нѣжности, ощущая жизнь міра "во Христѣ", и могъ бы сказать словами Достоевскаго: "Для всѣхъ Слово. Все созданіе и каждая тварь, каждый листикъ устремляются къ Слову, Богу славу поетъ, Христу плачетъ, себѣ невѣдомо, тайной житія своего безгрѣшнаго, совершаетъ сіе... Все совершенно, все, кромѣ человѣка, безгрѣшно, и съ ними Христосъ еще раньше нашего"...
Эти благоуханныя слова свидѣтельствуютъ о правдѣ, изначала данной вмѣстѣ съ міромъ и имманентной ему. Міръ не былъ спасаемъ въ процессѣ своего существованія, но родился изъ истины; въ немъ нѣтъ неправды, поскольку во всеобщее сознаніе, въ которомъ живетъ и пребываетъ міръ, не вливается частное внѣшнее сознаніе человѣка. Потому-то и говоритъ Зосима, что вся тварь и каждый листикъ въ мірѣ -- безгрѣшны, только человѣкъ грѣшенъ. Въ единомъ истинномъ ритмѣ протекаетъ существованіе травъ, деревьевъ, горъ и морей; свѣтъ и воздухъ, движете волны у берега, неподвижная пребываемость горъ -- все дышетъ на насъ великой правдой всеобщаго и безконечнаго, исполненнаго свѣжести первозданныхъ просторовъ. Ощущеніе это насъ успокаиваетъ, освѣжаетъ и даетъ мощь, мы припадаемъ къ лону объективнаго и универсальнаго. И человѣкъ становится безгрѣшенъ, когда его частная отъединившаяся воля вливается, какъ и воля жизни травъ и морей, въ океанъ единой верховной Воли.