Я ищу Тебя, чтоб жила душа моя.
Августин
Я не знаю, где иначе искать жизни, как не в смерти.
Св. Тереза
I
"Белая одежда" -- этим стихотворением заканчивается книга г-жи Гиппиус, и в строках его бледно просвечивает чистый образ Христа... Просвечивает бледно, ибо три четверти книги поэтессы отданы тому, что можно назвать смертью в жизни, -- тупой, холодной тяжести, слепой силе, в тисках которой бьется живая тоскующая душа, и еще мимолетности проходящих мгновений.
Чрезвычайно характерным мне кажется одно место в предисловии автора к своей книге ("Необходимое о стихах"), где говорится о разорванности, об отдельности минут жизни, отраженных в субъективном творчестве. Автор считает свои строки выражением лишь данной минуты и об ощущениях нескольких различных мгновений говорит: "Они разделены временем, жизнью..." Здесь поэт глубоко несправедлив к самому себе. Будь это замечание верно, -- вся глубина содержания творчества многих великих лириков свелась бы к нулю. Ибо что могло бы из книг этих лириков войти в область сокровищницы человеческого Духа, если бы каждое мгновение, своеобразно пережитое ими и своеобразно отраженное в творчестве, было чем-то совершенно особым, замкнутым в себе, без единой нити соединения между предыдущей и последующей минутой их жизни?.. К тайне и глубине их творчества ключ тогда был бы безвозвратно потерян. Точно так же ложью пришлось бы признать и то, что лирик обозначает словом "искание", разумея под этим общую жизненную основу его творчества. Ибо искание необходимо предполагает цельность всей разорванной на отдельные мгновения жизни, а следовательно, внутреннюю, быть может, смутно видимую, но безусловно существующую последовательность. Именно жизнь и именно течение времени соединяют отдельность всего пережитого, сливая в единое то коренное, то центральное, что непременно было в глубине каждой пережитой минуты. И в целом жизнь каждого чуткого и ищущего художника, а следовательно, и его творчество, есть разрешение великой задачи его жизни.
В наше время почти полного преобладания во внешнем творчестве ярко субъективных приемов именно этот род отражений и кажется наиболее верным путем к разрешению единичной, поставленной перед каждым отдельно, задачи. В том же предисловии разбираемой книги мы находим утверждение, что субъективное творчество есть особенность единственно нашего времени, когда переживания и "молитвы" каждого поэта выливаются слишком лично, слишком своеобразно, чтобы один молящийся мог понять другого и слить с его молитвой свою. Вникая в эту мысль, мы невольно создаем представления о каких-то замкнутых магическим кругом, обособленных и отъединенных душах людей нашего времени. Глаза их видят разное, слух воспринимает разное... То прекрасное, что волнует и мучает мою душу и зовет ее на бесконечный открытый путь, -- видимо только мне, оно создано моей душой, которая есть уникум, нечто единое и неповторяемое в своей тонкой и таинственной своеобразности... И образы мои, которыми я передаю мой сад, мое небо, моего Христа, мое солнце, не будут видимы и не будут поняты никому... И, следовательно, молиться или, -- что одно и то же, -- творить, отражать мое мгновение, -- можно только одному, уйдя в себя, закрывшись в глухом и полном одиночестве...
Так ли это?..
О, это -- большой вопрос, который мы решать здесь не будем. Но интересно отметить еще одну странность в том же предисловии: утверждение, что в не наше, в другое время поэты молились вместе и молились за всех других -- не поэтов, будучи понятыми и признанными, что, напр., Пушкин сливался в своей молитве, в своем творчестве со всеми живущими в его время, как сливается и с людьми поколений следующих...