Она тоже была въ черномъ, и была она маленькой, со свѣжимъ бѣлымъ лицомъ и какими-то точками -- искорками въ лукавыхъ глазахъ.
Монахъ прошелъ мимо. Потомъ посмотрѣлъ вокругъ себя. Въ воздухѣ чувствовались запахи сентября, возбуждающая сырость, ея легкія вѣянія, обвѣвающія лицо томно и ласкою.
За нимъ стучали чьи-то шаги. Она снова обогнала его и проходя любопытно оглядѣла монаха. И пошла впереди, и монахъ отвертывался, чтобы не видѣть, сколько силы было въ ея фигурѣ и въ движеніи ея ногъ.
О томъ, что въ мірѣ есть книги и среди нихъ труды Тертулліана, Климента Александрійскаго и Оригена, монахъ зналъ твердо. Но тутъ впервые онъ задумался о томъ, что въ мірѣ есть женщины и что ихъ очень много. И что всюду ихъ ищутъ и грѣшатъ съ ними мужчины, И что нѣтъ дома, нѣтъ кровли, подъ которой не дышалъ бы грѣхъ плоти, длящій въ безконечность человѣческій родъ.
Погруженный въ эти мысли о женщинѣ въ мірѣ, схоластъ пришелъ уже въ сумракѣ къ себѣ домой, споткнулся у порога о сваленную въ углу груду рукописей и списковъ, потомъ зажегъ свѣчу и сѣлъ у стола.
Чтобы отогнать мысли, въ которыхъ не было ни начала, ни конца нѣкоторыя несли безпокойство и неопредѣленность, онъ принялся набрасывать начало проповѣди нѣсколько неуклюжими, но полными силы и энергіи фразами.
Затѣмъ онъ легъ спать.
И ему снился сонъ
Надъ Парижемъ разразилась бѣшеная гроза. Узкіе дома съ остроконечными крышами, грязные дворы и пустынныя улицы озаряются непрерывнымъ блистаньемъ и трепетомъ молній. Гулко, залпами разражается громъ, хлещутъ потоки дождя, а по улицамъ журчатъ пѣнные ручьи.
Пустынно, холодно и сыро...