-- Да что ты слѣдишь за нами, что-ли? -- спросилъ нотаріусъ, повторяя свою угрозу.
Благоразумнѣйшее животное снова убѣжало, но опять появилось при входѣ на полянку, гдѣ должны были драться. Г. Л'Амберъ, суевѣрный какъ игрокъ, садящійся за крупную игру, хотѣлъ прогнать этого зловѣщаго фетиша. Онъ бросилъ въ нее камнемъ, но не попалъ. Кошка взобралась на дерево и тамъ притаилась.
Уже секунданты выбрали мѣсто для дуэли и бросили жребій гдѣ кому стоять. Лучшее мѣсто досталось г. Л'Амберу. Судьбѣ было также угодно, чтобы въ дѣло пошло его оружіе, а не японскіе ятаганы, которые быть можетъ затруднили бы его.
Айвазъ ни о чемъ не безпокоился. Для него любая сабля была хороша. Онъ поглядывалъ на носъ противника, какъ рыбакъ глядитъ на форель, попавшуюся на удочку. Онъ снялъ почти все лишнее платье, бросилъ на траву красную феску и зеленый сюртукъ, и по-локоть засучилъ рукава. Надо полагать, что самые сонные турки просыпаются при звонѣ оружія. Этотъ толстякъ, въ лицѣ котораго не было никакихъ отличительныхъ чертъ, точно преобразился. Лицо у него посвѣтлѣло, глаза горѣли огнемъ. Онъ взялъ саблю изъ рукъ маркиза, отступилъ на два шага и произнесъ по турецки поэтическую импровизацію, которую намъ передалъ и перевелъ его другъ Османъ-Бей.
-- Я вооружился на бой; горе оскорбившему меня гяуру! За кровь плата -- кровь. Ты меня ударилъ рукой; я, Айвазъ, сынъ Румди, я хвачу тебя саблей. Надъ твоимъ обезображеннымъ лицомъ будутъ смѣяться женщины; Шлоссеръ и Мерсье, Тибертъ и Савиль съ презрѣніемъ отвернутся отъ тебя. Для тебя исчезнетъ благоуханіе измирскихъ розъ. Да дастъ мнѣ Магометъ силу, храбрости же я ни у кого не прошу. Ура! я вооруженъ на бой.
Сказалъ, и бросился на врага. Сдѣлалъ ли онъ выпадъ en tierce, или en quatre, не знаю; не знали того ни онъ самъ, ни секунданты, ни г. Л'Амберъ. Но кровь брызнула ключемъ на концѣ сабли, очки упали на землю, нотаріусь почувствовалъ, что у него голова стала легче на вѣсъ носа. Правда, кое-что осталось, но такъ мало,-- что я упоминаю объ этомъ только ради порядка.
Г. Л'Амберъ упалъ навзничь, и почти тотчасъ же вскочилъ и наклонивъ голову побѣжалъ, какъ слѣпой или бѣшеный. Въ то же мгновеніе какое-то темное тѣло упало съ дуба. Черезъ минуту явился небольшой тоненькій человѣчекъ со шляпой въ рукѣ, сопровождаемый рослымъ лакеемъ въ ливреѣ. То былъ г. Трике, блюститель здравія въ Партенэйской общинѣ.
Добро пожаловать, достойный г. Трике! Блестящій парижскій нотаріусъ сильно нуждается въ вашихъ услугахъ. Прикройте свой обнаженный черепъ старой шляпой, отрите капли пота, которыя свѣтятся, какъ роса на цвѣтущихъ піонахъ, на вашихъ красныхъ щекахъ, и отверните какъ можно скорѣе блестящіе рукава вашего почтеннаго чернаго фрака.
Но человѣчекъ былъ черезъ-чуръ взволнованъ и не могъ сразу приняться за дѣло. Онъ говорилъ, говорилъ, говорилъ задыхающимся, дребежжащимъ голоскомъ.
-- Божественное милосердіе!.,-- говорилъ онъ. -- Честь имѣю кланяться, господа; вашъ покорный слуга. Госкоди! позволительно ли ставить себя въ подобное положеніе? Да вѣдь это членовредительство! я вижу, что это такое. Разумѣется, теперь ужь поздно распространяться въ утѣшеніяхъ; зло уже свершено. Ахъ, господа, господа! молодежь всегда останется молодежью. Я самъ разъ чуть-было не уничтожилъ или не изуродовалъ своего ближняго. То было въ 1820 г. Какъ же я поступилъ? Я извинился. Да, извинился, и горжусь этимъ, тѣмъ болѣе, что правда была на моей сторонѣ. Вы никогда не читали у Pycco прекрасныхъ страницъ противъ дуэли? Онѣ, по истинѣ, неопровержимы; отрывокъ для литературной и моральной хрестоматіи. И замѣтьте, что Руссо не все еще сказалъ. Если бы онъ изучилъ тѣло человѣческое, это образцовое произведеніе творчества, этотъ удивительный образъ Божій на землѣ, то доказалъ бы вамъ, какъ виновенъ тотъ, кто разрушаетъ столь совершенное цѣлое. Я это говорю не въ поученіе тому, кто нанесъ ударъ. Избави Боже! У него были, безъ сомнѣнія, на то свои причины, къ которымъ я отношусь съ уваженіемъ. Но если бы знали, сколько труда предстоитъ намъ, бѣднымъ медикамъ, при излеченіи самой ничтожной раны. Правда, что мы этимъ живемъ, также какъ и больными! но что дѣлать! я готовъ бы лишить себя весьма многого, готовъ питаться кускомъ сала съ чернымъ хлѣбомъ, только бы не видѣть какъ страдаютъ мои ближніе.