-- Онъ мнѣ сказалъ, чтобъ я повеселился.
-- Дуракъ! -- вскричалъ нотаріусъ.-- Развѣ я тебѣ совѣтовалъ напиваться у заставъ водкой и синимъ виномъ?
-- Всякій веселится, какъ можетъ... Я былъ тамъ съ товарищами.
Докторъ даже подпрыгнулъ отъ гнѣва.
-- Хороши, нечего сказать, товарищи! Какъ! я сотворилъ врачебное чудо, которое меня прославило на весь Парижъ и рано или поздно откроетъ мнѣ дверь въ Академію, а ты съ какими-то пьяницами портишь мое самое божественное твореніе! Если бы это касалось только тебя, то мы оставили бы тебя въ покоѣ. Это физическое и нравственное самоубійство, но будетъ ли больше или меньше однимъ овернцемъ,-- для общества рѣшительно все равно. Но дѣло касается человѣка свѣтскаго и богатаго, твоего благодѣтеля и моего паціента! Ты его обезславилъ, обезобразилъ, зарѣзалъ своимъ сквернымъ поведеніемъ. Посмотри, въ какое плачевное состояніе ты привелъ его лицо!
Бѣднякъ взглянулъ на подставленный имъ носъ, и залился слезами.
-- Ахъ, какое несчастье, г. Бернье; но свидѣтельствуюсь Богомъ, я не виноватъ. Носъ самъ собою попортился. Ей-Богу, я человѣкъ честный и божусь, что до него и не дотрогивался даже.
-- Глупецъ! -- сказалъ г. Л'Амберъ,-- ты никогда не поймешь... и притомъ, тебѣ и понимать-то не зачѣмъ. Теперь, скажи намъ безъ увертокъ, намѣренъ ли ты исправиться и отказаться отъ своей разгульной жизни, которая убиваетъ меня рикошетомъ? Предупреждаю тебя, что у меня руки долгія, и что если ты будешь упорствовать, то я тебя засажу въ крѣпкое мѣстечно.
-- Въ тюрьму?
-- Въ тюрьму.