* * *
3-го марта, въ восемь часовъ утра, г. Л'Амберъ проснулся самъ, улыбнулся первымъ лучамъ прекраснаго дня, досталъ изъ-подъ подушки платокъ и поднесъ въ носу, дабы освѣжить мысли. Но носа на мѣстѣ не оказалось, и батистовый платокъ встрѣтилъ пустое пространство.
Въ одинъ прыжокъ нотаріусъ очутился передъ зеркаломъ. О, ужасъ и проклятіе! (какъ говорится въ романахъ старой школы). Онъ увидѣлъ тоже безобразіе, что при возвращеніи изъ Партенэ. Онъ подбѣжалъ въ постели, перерылъ простыни и одѣяла, осмотрѣлъ проходъ у кровати, ощупалъ тюфяки, осмотрѣлъ сосѣднюю мебель, перевернулъ всю комнату вверхъ дномъ, и все это въ теченіе двухъ минутъ.
Ничего, ничего, ничего!
Онъ ухватился за сонетку и повисъ на ней, онъ звалъ слугъ на поиски, онъ божился, что выгонитъ ихъ всѣхъ, какъ собакъ, если носъ не найдется. Безполезная угроза!
Два часа прошли въ суетнѣ, безпорядкѣ и гамѣ. Между тѣмъ Стеймбуръ-отецъ уже одѣлъ синій съ золотыми пуговицами фракъ; г-жа Стеймбуръ, въ блестящемъ туалетѣ, приглядывала за двумя горничными и тремя портнихами, которыя бѣгали взадъ и впередъ и вертѣлись около прекрасной Ирмы. Бѣлотѣлая невѣста, обсыпанная пудрой, какъ рыба передъ жареньемъ, топала ногами и бранила всѣхъ съ удивительнымъ безпристрастіемъ. И меръ десятаго участка, обвязанный шарфомъ, прохаживался по большой пустой залѣ, приготавливая рѣчь. И привилегированные нищіе при церкви св. Ѳомы Авинскаго гнали двухъ, трехъ проходимцевъ, явившихся неизвѣстно откуда, чтобъ поживиться на ихъ счетъ богатой милостынью. И г. Анри Стеймбуръ уже съ полчаса жевалъ сигару въ курительной комнатѣ отца, удивляясь, почему Альфреда до сихъ поръ нѣтъ.
Онъ потерялъ терпѣніе, бросился въ нему и нашелъ своего будущаго зятя въ слезахъ и отчаяньи. Что онъ могъ сказать, чтобъ утѣшить его въ такомъ горѣ! Онъ долго, поминая чорта, вертѣлся около него. Онъ дважды выслушалъ разсказъ о роковомъ происшествіи, и уснастилъ бесѣду нѣсколькими философскими сентенціями.
А проклятый хирургъ все не являлся! Ему послали сказать, что крайне нужно; посылали къ нему на домъ, въ госпиталь, повсюду. Наконецъ онъ пріѣхалъ и съ перваго раза понялъ, что Романье умеръ.
-- Я такъ и думалъ,-- вдвое заливаясь слезами, сказалъ нотаріусъ.-- Подлое животное!
Такова была надгробная рѣчь надъ бѣднымъ овернцемъ.