"Я не знаю,-- писалъ онъ,-- можетъ-быть во Франціи уже уничтоженъ обычай подавать на свадьбѣ драже. Мои покажутся, вѣроятно, вамъ слишкомъ тверды, но это не резонъ выкинуть ихъ за окно,-- ихъ можно расплавить".
Маленькій таинственный боченокъ прибылъ на другой день утромъ съ желѣзной дороги, подъ охраной служащаго на желѣзной дорогѣ и двухъ жандармовъ. Онъ вѣсилъ приблизительно 100 килограммовъ; заключавшееся въ немъ драже были шарики чистаго золота; содержимаго въ боченкѣ оказалось на 300,000 франковъ.
Мой компаньонъ, освоившійся съ этимъ видомъ денегъ, принялъ ихъ безъ всякаго затрудненія и разсрочилъ остальную сумму уплаты на 8 лѣтъ. Въ концѣ акта гражданскій актуаріусъ написалъ: "Барбара Бонафипоръ и Пьеръ Дюмонъ, владѣльцы фаянсовой фабрики въ Курси".
Мэръ нашъ, графъ Тальемонъ, депутатъ, камергеръ, показалъ себя настоящимъ дворяниномъ, отказавшись присутствовать при заключеніи нашего брачнаго контракта. Онъ уполномочилъ для этого своего втораго помощника, долгое время служившаго у него въ кучерахъ. Тѣмъ не менѣе, свадьба была блестящая; горожане и фабричные наводнили городскую ратушу и прилежащія улицы. Богатые, бѣдные -- всѣ хотѣли разцѣловать насъ или пожать руку. Не было только чиновниковъ и полицейскихъ; лишь изрѣдка показывался Мартинъ Секъ, и то на почтительномъ разстояніи.
Я нанялъ всѣ кареты, бывшія въ городѣ и въ окрестностяхъ. Онѣ представляли странный поѣздъ вслѣдствіе своей древности и разнообразія фасоновъ. 56 Дюмоновъ, мужчины и женщины, въ различныхъ платьяхъ, шелковыхъ, шерстяныхъ, бумажныхъ, смотря по средствамъ, собрались къ этому великому дню. Бабушка въ своемъ костюмѣ 1746 года была самая нарядная и торжествующая. Дядя Луи, богатый канатчикъ, прибылъ съ женой, дѣтьми и внучатами, тетка Розалія -- съ мужемъ и многочисленнымъ потомствомъ; дядя Жозефъ, дядя Бернаръ, его жена и пять дочерей,-- двѣ изъ нихъ уже были замужнія; дядя изъ Ліона, вдовецъ, съ тремя дѣтьми. Нужно ли говорить, что моя старушка Катерина находилась въ числѣ моей семьи?
Бонафипоры, какъ въ день пожара, всѣ четверо находились налицо. Жанъ не безъ затрудненія выхлопоталъ себѣ двухнедѣльный отпускъ, чтобы присутствовать при бракѣ сестры. Это былъ красивый малый, небольшой ростомъ, но хорошо сложенный, съ блестящими глазами и черными усами, очаровательный французскій офицерикъ, но, увы, имѣвшій отличительный значекъ политической неблагонадежности на эполетѣ и -- надолго. Свидѣтелями съ моей стороны были Симоне и докторъ Сазаль, а у Барбары -- г. Нино и городской нотаріусъ.,
Подписавъ торжественный и безповоротный актъ, соединяющій двѣ жизни въ одну, я съ женой сѣлъ вдвоемъ въ карету Симоне и мы направились въ сопровожденіи гостей по направленію къ фабрикѣ. Обильный столъ ждалъ насъ въ большой залѣ, украшенной зеленью и флагами. Дѣвочки изъ нашей школы подали своей новой хозяйкѣ букетъ и спѣли такую грустную, заунывную пѣсню, что мы всѣ чуть не расплакались. Я готовился услышать нѣчто подобное и отъ мальчиковъ, но они пощадили насъ. Я совсѣмъ былъ уничтоженъ, увидавъ роскошный, полный сервизъ, разрисованный птицами и насѣкомыми, и на каждой вещи, вмѣсто вензеля, были изображены то моя голова, то Барбары, на подобіе древнихъ камей.
Передъ моимъ приборомъ, на подобіе меню, возвышалась на трехножной подставкѣ фаянсовая дощечка въ формѣ до половины закатаннаго листа голландской бумаги. Опытною рукой готическими буквами былъ написанъ слѣдующій адресъ:
"Господинъ Пьеръ Дюмонъ!
"Художники, прикащики, рабочіе и работницы соединились, чтобы выразить вамъ этимъ ихъ уваженіе, благодарность и расположеніе. Они желаютъ вамъ, также и г-жѣ Дюмонъ, годы счастія и многочисленное потомство, желаютъ, чтобы дѣти ваши были достойными людьми, какъ ихъ дѣдъ и отецъ, погибшій здѣсь ради спасенія ближняго".