О, я могъ менѣе чѣмъ въ четверть часа, при средней скорости, добѣжать до лѣса Лезори, гдѣ мохъ вокругъ старыхъ дубовъ мягокъ, какъ бархатъ. Все это было такъ хорошо съ недѣлю тому назадъ; директоръ, профессора и наставники находили естественнымъ, что приходящіе могутъ пользоваться этимъ воздухомъ, здоровымъ для легкихъ и мускуловъ; но пансіонеру предписывается совсѣмъ другой образъ жизни. Мать приходила поцѣловать меня въ часы отдыха, въ пріемную, а мнѣ не позволяли сбѣгать къ ней за тѣмъ же. Какъ можно! Это противно правиламъ заведенія, это бы развлекло меня!
По четвергамъ, послѣ завтрака, мы совершали прогулку или, лучше сказать, маршировку по улицамъ въ продолженіе трехъ или четырехъ часовъ. Шли парами, подъ скучнымъ наблюденіемъ наставника, старшіе впереди, младшіе сзади, безъ малѣйшаго интереса и желанія, безъ всякой опредѣленной цѣли, и возвращались тѣмъ же путемъ. Мы ненавидѣли эту барщину и возвращались всѣ въ пыли, недовольные и усталые.
Такой образъ жизни не могъ не вліять на меня. Я уже не такъ усердно училъ свои уроки, не съ такимъ жаромъ писалъ сочиненія. Меня уже не считали примѣрнымъ ученикомъ, мое хорошее расположеніе духа, дѣятельность, излишнее здоровье были приняты за неисправимую легкомысленность, а быстрые отвѣты на замѣчанія нашихъ надзирателей составили мнѣ репутацію дурнаго характера. Меня строго наказывали за нарушеніе порядка: то задавали лишнія задачи, то лишали отдыха на рекреаціонномъ дворѣ, чему, впрочемъ, я былъ очень радъ. Дѣйствительнымъ, ощутительнымъ для меня наказаніемъ было лишеніе отпуска въ праздникъ. Я жилъ только по воскресеньямъ. Я опрометью пускался къ маленькому домику, на бѣгу цѣловалъ Катерину, затѣмъ нѣжился до полудня въ объятіяхъ матери, которая прихорашивалась въ ожиданіи меня. Послѣ сытнаго завтрака мы отправлялись съ ней гулять или посѣщали нашихъ друзей; если, же стояла очень хорошая погода, то отправлялись въ поле или лѣсъ, гдѣ я бѣгалъ, отдыхалъ на травѣ, бесѣдовалъ по душѣ, строя предположенія о будущемъ; такъ я проводилъ этотъ счастливый день, увы, такой короткій! Иногда съ утра мы отправлялись въ Лони, гдѣ старики оживали при видѣ насъ. Бабушка "за отечество" дѣлала по этому случаю небывалые пиры; мы истребляли неизмѣримое количество малины и жирнаго творога. Но я наслаждался уже тѣмъ, что снова могу видѣть дорогіе уголки стараго дома, поласкать собаку, кошку, корову и даже свинью. Я каждый разъ заставлялъ дѣдушку показать мнѣ все его хозяйство. Я всецѣло завладѣвалъ имъ, таскалъ его по саду, по огороду, винограднику. Бывали минуты, когда и въ эти праздничные дни мы невольно вспоминали о дорогомъ намъ человѣкѣ и воспоминанія о немъ невольно вызывали слезы у всѣхъ насъ, но, все-таки, было хорошо.
Такъ какъ я долженъ былъ возвращаться ровно въ девять часовъ, то мы обѣдали рано; бабушка съ дѣдушкой набивали мнѣ карманы разными сластями, давали въ руку корзинку съ провизіей и въ 8 часовъ мы отправлялись въ путь.
Посудите сами, что я почувствовалъ, когда въ первый разъ учитель бросилъ мнѣ слѣдующія слова:
-- Безъ отпуска!
Я не говорю, чтобъ это наказаніе было несправедливо и чрезмѣрно; я поколотилъ одного товарища при выходѣ изъ столовой. Это былъ Огюстъ Пулярдъ, дурной ученикъ и вообще существо посредственное во всѣхъ отношеніяхъ; онъ осмѣлился назвать меня насмѣшливымъ прозвищемъ моего отца: добрый самарянинъ. Эта насмѣшка надъ отцомъ, всего послѣ двухъ мѣсяцевъ его смерти, показалась мнѣ не только оскорбительной, но и святотатственной.
Мой сосѣдъ шепнулъ мнѣ на ухо:
-- Назови его сыномъ ростовщика.
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ я,-- я не знаю, что за человѣкъ его отецъ; вѣдь, онъ мнѣ ничего дурнаго не сдѣлалъ, но я помѣряюсь съ его сыномъ.