Послѣ семейнаго совѣта, происходившаго въ городской ратушѣ, подъ предсѣдательствомъ мироваго судьи, мой опекунъ и дяди имѣли продолжительное совѣщаніе съ матерью. Родные опасались, что, любя меня, мать не захочетъ разстаться со мной, но она удивила всѣхъ своимъ быстрымъ и мужественнымъ рѣшеніемъ. Съ Басе она уже условилась передать ему мастерскую съ заготовленнымъ товаромъ и сдала ему домъ съ тѣмъ, чтобы онъ выкупилъ его изъ залога. Относительно устройства нашихъ матеріальныхъ средствъ мать вполнѣ полагалась на усердіе судебнаго пристава, преданнаго намъ человѣка, взявшаго на себя взысканіе съ нашихъ должниковъ. Когда счеты привели въ порядокъ и четвертая часть движимаго имущества была продана, оказалось, что составился капиталъ въ тридцать тысячъ франковъ, вполнѣ достаточный для скромной вдовы. Катерина не хотѣла оставить свою госпожу и довольствовалась небольшимъ жалованьемъ, работая за двоихъ, такъ что она не была матери въ убытокъ, мое содержаніе -- и то стоило бы дороже; пожалуй, пришлось бы тронуть капиталъ, который долженъ былъ остаться неприкосновеннымъ. Эти деньги составляли святыню, такъ какъ были добыты цѣною цѣлой трудовой жизни. Эти два добрыхъ существа впередъ наслаждались тѣмъ, что жертвовали для меня всѣмъ. Предложеніе города относительно моего поступленія въ школу было принято матерью. Я рѣшился быть твердымъ и даже выказывалъ радость по случаю перемѣны жизни, но въ душѣ страшно страдалъ при одной мысли, что не могу ежедневно видѣться съ матерью.
Монастырская жизнь школы была мнѣ не по вкусу; я любилъ просторъ и всегда сожалѣлъ о несчастныхъ пансіонерахъ, не разъ жаловавшихся мнѣ на свою горькую долю. Но уваженіе къ старшимъ взяло верхъ; у меня не выходила изъ головы фраза мэра: "надо устроить, чтобъ мальчикъ ни копѣйки не стоилъ своимъ родителямъ". Вотъ почему я сдѣлался пансіонеромъ съ апрѣля мѣсяца.
Всѣ, начиная съ директора и его жены до дворника Ломбарда, всѣ ученики, большіе и маленькіе, приняли меня хорошо, ласкали, жалѣли. Вслѣдствіе такого пріема, пребываніе въ пансіонѣ было, если не вполнѣ пріятно, то, все-таки, сносно. Если я страдалъ, прежде нежели освоился съ своимъ положеніемъ, то причиной этому были не личности, а обстоятельства.
Все мнѣ не нравилось: и классная комната, и дортуаръ, и столовая, и даже рекреаціонный дворъ.
При строгой дисциплинѣ пансіона мои привычки казались чуть ли не преступными. Напримѣръ, я училъ уроки вслухъ, шагая по комнатѣ. Какая дерзость нарушать тишину и безмолвіе такимъ образомъ! Бывало, кончу урокъ и бѣгу въ садъ, рву орѣхи, или отправляюсь на дровяной дворъ и кувыркаюсь на опилкахъ. Сама природа внушила мнѣ это средство заставить отдохнуть умъ физическимъ упражненіемъ. Въ школѣ кончишь ты одинъ урокъ, бери слѣдующій въ томъ же родѣ, и такъ проходятъ три часа, назначенные для приготовленія уроковъ. И вотъ въ 12 лѣтъ я былъ обреченъ на то, чтобы сидѣть три часа подрядъ, не говоря ни слова съ своими сосѣдями и не имѣя возможности читать какую-нибудь книгу, не относящуюся къ предмету урока, слѣдовательно, запрещенную. Я зналъ несчастныхъ пансіонеровъ, которые, за неимѣніемъ другихъ книгъ, читали словари, подобно тому, какъ лошади съ голоду грызутъ дерево яслей.
Старый монастырь, преобразованный въ коллегію, было огромное зданіе, болѣе обширное, чѣмъ слѣдовало, въ немъ свободно могли помѣститься всѣ наши профессора съ семействами и, такимъ образомъ, живя между нами, занялись бы нашимъ воспитаніемъ; но это никому не пришло въ голову. Мы сами, дѣти, открыли бы до пятидесяти чистенькихъ келій, удобныхъ и требующихъ самого незначительнаго ремонта, такъ что каждый почти имѣлъ бы отдѣльный уголъ, вмѣсто общаго огромнаго дортуара, холоднаго зимой, удушливаго лѣтомъ,-- словомъ, вреднаго въ продолженіе круглаго года. Но въ этомъ заведеніи было правило, чтобы всѣ спали вмѣстѣ. Будили насъ барабаномъ, потомъ мы мылись передъ небольшимъ умывальникомъ съ тонкою струей холодной воды, которой едва доставало умыть лицо и руки. Отецъ пріучилъ меня каждый день съ головы до ногъ обтираться губкой, обмокнутой въ холодную воду, что занимало не болѣе двухъ минутъ. Но я принужденъ былъ оставить эту привычку, такъ какъ она не согласовалось съ установленными порядками, и только по воскресеньямъ вознаграждалъ себя за цѣлую недѣлю.
Что я перенесъ легче всего, несмотря на опасенія матери, это перемѣну пищи. Но за то всею душой ненавидѣлъ дворъ, куда насъ выпускали въ часы отдыха. Это была безобразная, голая, всегда пыльная или топкая, смотря по времени года, площадка; кругомъ нея шли дряхлыя каменныя стѣны съ воротами, запертыми тяжелымъ засовомъ, какъ въ тюрьмахъ. Хотя дворъ былъ и очень малъ для тридцати учениковъ, но для порядка и лучшаго наблюденія за учениками его раздѣлили сквозною рѣшеткой на двѣ части. Но въ свободномъ мѣстѣ недостатка не было: невдалекѣ виднѣлись большія деревья сада, теперь находившагося въ распоряженіи одного директора. Однажды я спросилъ нашего молодаго учителя, почему пансіонеровъ не пускаютъ туда? Онъ, ни капли не затрудняясь, отвѣтилъ:
-- Потому, дитя мое, что они бы все это какъ разъ разрушили; отъ этого не посадили деревьевъ и здѣсь, на дворѣ.
Это открытіе удивило меня: я посѣщалъ много садовъ, но ни въ одномъ не дѣлалъ ни малѣйшихъ опустошеній; у меня въ собственномъ распоряженіи дома было нѣсколько деревьевъ и я не покушался ни разу уничтожить ихъ. Положимъ, я тогда еще не былъ пансіонеромъ и, значитъ, не могъ считаться зловреднымъ существомъ.
На нашемъ узкомъ, скучномъ, пустомъ дворѣ мы не могли даже въ волю набѣгаться, потому что буйныя игры и различныя тѣлесныя упражненія были запрещены. Всѣ мои усилія подбить товарищей ни къ чему не приводили; многіе уже освоились съ своею монотонною жизнью. А, между тѣмъ, какъ бы хорошо мы могли порѣзвиться подъ тѣнистыми липами бульвара или на площади ратуши!